Мир глазами Янтры. Главы 1-10

Для кого эта книга

Для детей от 6 до 10 лет, которые любят животных и верят в чудеса. Для родителей, которые читают своим детям вслух. Для всех, кто когда-либо держал в руках тёплые лапы, смотрел в преданные глаза и понимал: это и есть любовь. «Небесный Страж Янтра» — история, которая согревает сердце в любом возрасте.

Читайте вместе. Перечитывайте. И помните: дом там, где вас ждут.  

От автора

Эта книга родилась из любви. И из снега.

Однажды в январе, когда на Севере особенно холодно, а небо по ночам расцвечивается зелёным и фиолетовым, в нашей жизни появилась маленькая чёрная девочка. Её привезли за много километров, в переноске, напуганную и дрожащую. Её звали Небесный Страж Янтра — слишком длинное имя для такой крошки. Мы стали звать её Ярой.

Я не знала, что эта собака станет для меня не просто питомцем. Я не знала, что она научит меня смотреть на мир иначе — глазами того, кто не умеет говорить, но чувствует всем сердцем. Я не знала, что однажды я сяду за стол и начну записывать её историю так, как видела её она.

Я записывала её голосом — её первые шаги, её страхи, её обиды, её победу над собой. Я вспоминала, как она пахла щенком, как она смотрела на северное сияние, как она боялась грозы на Кож-озере и как упрямо возвращалась домой после каждой обиды. Эта книга — не выдумка. Это жизнь, увиденная через чёрные, мокрые, тёплые глаза.

Я хочу поблагодарить свою семью — моего мужа Андрея, моих детей Сашу и Аню, всех, кто терпеливо ждал, пока я допишу очередную главу, кто поддерживал меня, когда я сомневалась, и кто дарил мне идеи. Спасибо Андрею, Саше, Ане, нашим псам Айту и Спайку — без вас этой истории бы не было.

Особая благодарность — тебе, читатель. Ты взял в руки эту книгу, а значит, ты готов услышать голос того, кто не умеет говорить. Ты готов почувствовать то, что чувствует собака, когда смотрит на тебя. Спасибо, что ты с нами.

И, конечно, спасибо Яре. За то, что она была, есть и, я надеюсь, будет рядом. За то, что она вернулась домой. За то, что она научила меня, что настоящая свобода — это не побег, а выбор остаться с теми, кого любишь.

Пусть эта история согреет тебя, как зимний вечер у печи, когда за окном метёт, а рядом дышит кто-то, кто любит тебя без условий.

С любовью и теплом,

Рашева Ольга.

 

Глава 1. Там, где начинается мир.

Сначала ничего не было.

Только тепло. Только ритмичный стук и отдаленный гул. Только покачивание на волнах, как будто кто-то носит меня внутри большой тёплой горы.

А потом гора стала тесной. Что-то сжало меня со всех сторон, и я покатилась куда-то вперёд, кувыркаясь. Мне было страшно. И тесно. И очень хотелось, чтобы это прекратилось.

И вдруг — БАХ!

Мир взорвался. Света не было, но было ВСЁ ОСТАЛЬНОЕ.

Холод. Мокрота. Тишина, которая вдруг заполнилась писком. Много писка. Кто-то пищал рядом, кто-то слева, кто-то справа. И самый громкий писк был, кажется, от меня самой.

Я открыла рот и закричала:

— ПИ-И-И-И!

И тут же что-то огромное, шершавое и мокрое принялось водить по мне. Сначала по голове, потом по спине, потом по животу. Это было похоже на мокрую тряпку, но тёплую. И очень нежную.

«Шлёп-шлёп-шлёп», — говорил язык.

Я замолчала. Мне понравилось.

— Тише, моя чёрная крошка, — сказал низкий голос. Он шёл откуда-то сверху, от той самой тёплой горы. —  Я твоя мама, меня зовут Санни. Ты родилась. Ты самая громкая, я назову тебя Янтра.

Я не знала, что такое «родилась» и что такое «Янтра», но слово «самая» мне понравилось. Я пискнула чуть тише и прижалась к горе.

И тут я поняла: гора — это мама. От неё пахло молоком. Не так, как пахнет молоко в миске (это я узнаю потом), а по-другому. Тёплым. Своим. Родным.

Я ткнулась носом в мамин бок. Нос у меня был маленький, но он уже всё умел. Он чувствовал запах мамы. И ещё запах соломы, на которой мы лежали. И запах дерева. И где-то далеко — запах сосен. Я не видела их, но уже знала: они огромные, выше всего на свете.

Рядом кто-то заворочался и толкнул меня. Я фыркнула. Это был брат. Или сестра. Я не знала, как их различать, но их было много. Все они пищали, все толкались, все искали одно и то же.

Тепло.

Они тыкались носами в мамин живот, в её бока, в лапы. И каждый раз, когда маленький нос находил нужное место, писк становился довольным, а потом сменялся чмоканьем.

«Чмок-чмок-чмок».

Я тоже хотела. Я поползла. Это было трудно. Лапы не слушались. Они скользили по соломе, разъезжались в стороны, и я плюхалась носом. Но я не сдавалась. Я чувствовала запах молока. Он был везде. Он звал меня.

— Иди, иди, моя умница, — гудел мамин голос. — Ты самая упрямая.

Я доползла. Я нашла тёплое место, причмокнула раз, другой, и вдруг поняла: это счастье. Молоко лилось само, тёплое, сладкое, густое. Я пила и не могла напиться. А рядом пили другие. Иногда кто-то толкал меня в бок, и я толкала в ответ.

«Это моё место», — думала я. — «И это моё молоко. И это моя мама».

Но мама была у всех. И когда я наелась и откинулась на спинку, я услышала, как мамин язык снова проводит по мне, потом по другому щенку, потом по третьему.

«Шлёп-шлёп-шлёп, — гудел язык. — Шлёп-шлёп-шлёп».

Это было похоже на песню.

И под эту песню я впервые услышала другой звук. Он доносился откуда-то снаружи. Это было «Ух-ух-ух». Или «Ш-ш-ш». Я не знала. Но мама вдруг замерла, перестала лизать и сказала:

— Ветер, детка. Это ветер в соснах. Ты вырастешь и обязательно их увидишь.

Я не знала, что такое «увидишь». Но я знала, что такое «Ш-ш-ш». И почему-то от этого звука мне стало спокойно. Я свернулась калачиком, прижалась к брату (или сестре?), и услышала рядом такой же сопящий нос.

— Ты тоже слышала? — прошептал чей-то писк.

— Слышала, — пискнула я.

— Страшно?

— Нет, — сказала я. — Тепло.

Я закрыла глазки. Хотя они и так были закрыты. Но теперь я чувствовала: внутри меня растёт что-то большое. Может быть, это ветер. А может быть, это любовь. Я ещё не знала такого слова. Я просто знала, что лежу в самом безопасном месте на свете.

Рядом с мамой.

Я засопела. И все остальные засопели. И только мама продолжала лизать и приговаривать:

— Спите, мои маленькие. Мир подождёт. Он никуда не убежит.

А за стеной будки шумели сосны. И мне снилось, что я уже большая и бегу по двору, а надо мной — огромное небо. И оно тоже пахнет мамой.

Конец первой главы.

 

 

Глава 2. Первый свет и первая зима.

Я проснулась оттого, что мир перестал быть только тёплым.

Не то чтобы стало холодно — мамины бока по-прежнему грели меня, и братья с сёстрами лежали вповалку, сопя и перебирая лапами во сне. Но что-то изменилось. Что-то щекотало мой нос. Что-то пахло по-новому.

Сыростью. Мокрой землёй. И чем-то горьковатым, что я не могла назвать, но что запоминалось само собой.

Я открыла глаза.

Мир ударил меня прямо в нос, в уши, в самое сердце.

Сначала я ничего не поняла. Там, где раньше была только темнота и запахи, теперь было СВЕТЛО. Я моргнула. Потом ещё раз. И вдруг увидела тёплый, размытый силуэт, который нависал надо мной.

— Мама? — пискнула я.

И силуэт ответил:

— Я здесь, маленькая.

Я смотрела на маму и не верила. Она была огромная. Чёрная. С мягкими ушами и добрыми глазами, которые смотрели сверху вниз и улыбались. Мне захотелось лизнуть маму в нос, но вместо этого я просто замерла от восторга.

А потом я подняла голову выше.

И замерла окончательно.

Надо мной было НЕБО. Серое, бесконечное, такое огромное, что у меня перехватило дыхание. Я не знала, что оно называется «небо». Я просто чувствовала, что оно есть. Оно дышало. Оно двигалось. По нему плыли белые куски ваты, и где-то в вышине, сквозь серую пелену, пробивался золотой свет.

Солнце. Я не знала этого слова. Но я чувствовала его тепло на своей чёрной шёрстке. И оно было совсем другим, не таким, как мамин язык. Оно было отовсюду.

— Ш-ш-ш, — прошептали сосны над головой.

Я подняла глаза ещё выше и ахнула. Сосны стояли огромные, выше всего, что можно было представить. Их верхушки уходили в самое небо, и на них качались пушистые зелёные лапы. Они пахли смолой. Я втянула носом воздух и чихнула.

— Будь здорова, — сказал голос сбоку.

Я повернула голову и увидела ЕГО.

Папа.

Он сидел рядом с будкой, огромный, как гора. Чёрный. С широкой грудью и длинной, густой гривой, которая начиналась от затылка и спускалась на плечи. Грива была тёмная, как ночь, но на солнце в ней вспыхивали рыжие искры.

Папа смотрел на меня. Его глаза были карими, внимательными и немного строгими. Но когда он увидел, что я смотрю на него, он чуть склонил голову набок.

— Ну что, малявка, — сказал он басом. — Вылезла смотреть на мир? Нравится?

Я хотела ответить, но вместо этого просто открыла рот и сказала:

— Ух!

Это было не очень умно, но папа почему-то улыбнулся. Он подошёл ближе, и я увидела его лапы. Они были в два раза больше меня самой. Он ткнулся носом в мою голову — нос у него был огромный, чёрный и влажный — и сказал:

— Мир большой. Но ты справишься. Ты — дочь вожака.

Я не знала, что такое «вожак», но я поняла: папа — самый главный в этом дворе. И, наверное, во всём мире.

Мама легонько подтолкнула меня носом из будки.

— Иди, — сказала она. — Посмотри на землю.

Я сделала первый шаг. Лапы у меня всё ещё дрожали. Но я ступила на жёлтые листья, которые лежали повсюду. Они шуршали под моими подушечками.

«Шурх-шурх-шурх».

Я наступила ещё раз — и листья зашептали. Потом я топнула, и они громко зашелестели. Мне понравилось. Я начала прыгать на месте, разбрасывая листья, и они кружились в воздухе, пахнущие прелостью, дождём и чем-то сладким.

— Это осень, — сказала мама. — Время, когда всё засыпает.

— А когда всё проснётся? — спросила я.

— Весной, — ответила мама. — Но сначала будет снег.

Я не знала, что такое снег, но слово прозвучало как обещание.

Вдруг послышались шаги. Тяжёлые. Человеческие.

Я замерла. Я ещё не видела людей, но я слышала их. Каждый день кто-то подходил к будке, и мама с папой начинали вилять хвостами. Я не знала, почему они радуются, но я чувствовала: этот человек — важный.

Он показался из-за угла дома. Высокий. В тёплой куртке. В руках у него был большой нож и кусок чего-то красного.

Я втянула носом воздух — и мир перевернулся.

Запах.

Такого запаха я не чувствовала никогда. Он был сильным, резким, железным. Он пах жизнью. Он пах чем-то древним, что я не могла понять, но что заставляло моё сердце биться быстрее.

Это был запах крови.

Человек подошёл к папе и протянул ему кусок мяса. Папа взял его осторожно, почти нежно, и положил перед будкой.

— Ешь, Уран, — сказал человек. — Корми свою семью.

Папа начал есть. Я смотрела на него, и внутри меня просыпалось что-то новое. Мне тоже хотелось попробовать. Я подошла к мясу и ткнулась носом. Запах ударил в голову. Я лизнула кусок.

Было солёно. Было вкусно. И было странно.

— Это еда взрослых, — сказал папа Уран, откусывая огромный кусок. — Ты вырастешь — будешь есть такое каждый день.

— А когда я вырасту? — спросила я.

— Когда поймёшь, что мир больше, чем будка, — ответил он.

Той ночью я спала на улице впервые. Папа лёг рядом со мной и с братьями-сёстрами, и его огромное тёплое тело защищало нас от ветра. Грива пахла хвоей и дождём. Я зарылась в неё и смотрела вверх.

Звёзды.

Их было так много, что я испугалась. Они висели над головой, маленькие, серебряные, как будто кто-то рассыпал соль по чёрному небу. Папа вздохнул:

— Это звёзды, малышка. Они смотрят на нас.

— Зачем? — спросила я.

— Чтобы мы не чувствовали себя одинокими.

Я хотела спросить, что такое «одинокими», но не успела. Что-то холодное и мокрое упало мне на нос. Я дёрнулась. Потом ещё одно. И ещё.

— Папа! — пискнула я. — Небо плачет!

Папа рассмеялся. Это был первый раз, когда я услышала его смех.

— Это не слёзы, — сказал он. — Это снег. Смотри.

Я подняла мордочку к небу. Снежинки кружились в воздухе, медленно, плавно, как будто танцевали. Они садились на мою чёрную шёрстку и таяли, оставляя мокрые пятна. Я лизнула одну — и почувствовала вкус холода.

— Он такой… — я запнулась. — Холодный и красивый.

— Да, — сказал папа. — Зима пришла.

Я прижалась к папиной гриве, закрыла глаза и почувствовала, как снежинки падают на мою спину, на уши, на закрытые веки. Рядом сопели братья и сёстры, мама тихо урчала во сне, а сверху шумели сосны.

«Мир большой, — подумала я. — Но я не одна».

И я заснула под первым в своей жизни снегом.

Конец второй главы.

 

Глава 3. Самая маленькая в стае.

Первое время было счастьем.

Я просыпалась в тёплом клубке братьев и сестёр, чувствовала мамин язык на своей голове и знала: сейчас будет молоко. Я ползла к маминому животу, находила своё место и пила. Иногда кто-то толкал меня в бок, но я просто отодвигалась чуть в сторону и продолжала пить. Мир был большим и добрым.

Но однажды я проснулась и почувствовала, что что-то изменилось.

Я поползла к маме, как делала всегда, но кто-то большой и тёплый уже занял моё место. Я ткнулась носом в бок — там было пусто. Я поползла дальше, но везде уже кто-то был. Я слышала чмоканье, довольное урчание братьев и сестёр, а сама оставалась снаружи.

— Мама! — пискнула я. — Мама, я здесь!

Мама открыла глаза, посмотрела на меня и попыталась подвинуться, но рядом уже висели четыре щенка, и все они пили, не отпуская. Мама вздохнула и лизнула меня в голову.

— Подожди, маленькая. Они скоро наедятся.

Я ждала. Я сидела в стороне, дрожала от холода и смотрела, как мои братья и сёстры толстеют на глазах. Их шёрстка блестела, они были круглыми и сытыми. А я всё ждала.

Когда последний щенок отвалился от мамы, я бросилась к соску. Но молока уже почти не осталось. Я пила, пила, но чувствовала, что не наедаюсь. Что-то внутри меня сжималось от обиды.

Я отошла в сторону и легла одна.

— Ты чего скулишь? — спросил меня брат, тот самый, который всегда толкался. Он был больше меня на целую голову. — Самая маленькая, да? Мамулю не поделила?

— Я не самая маленькая, — тихо сказала я.

— Самая, — засмеялась сестра. — Смотри, ты тощая, а у меня вон какой пузик!

Они смеялись. Я чувствовала, как внутри меня разрастается что-то тяжёлое. Я отошла в угол будки и легла носом к стенке.

С каждым днём становилось хуже.

Братья и сёстры росли. Они становились крупнее, сильнее, наглее. Они отталкивали меня от мамы нечаянно — просто потому, что занимали всё пространство. А я была слишком робкой, чтобы пробиваться. Я ждала, когда освободится место. Но места почти не оставалось.

Я худела. Шёрстка перестала блестеть. Глаза смотрели на мир с тоской.

Однажды человек — тот самый, который приносил мясо папе — пришёл с огромной миской. Пахло чем-то вкусным. Тёплым. Молочным. Я вскочила, бросилась к миске, но братья и сёстры уже окружили её плотным кольцом. Они чавкали, толкались, засовывали морды в кашу, а я пыталась протиснуться между ними.

— Пустите! — кричала я. — Я тоже хочу!

Но меня отталкивали. Кто-то локтем, кто-то головой. Я упала, перевернулась на спину, а когда встала — миска уже была пустой. Братья облизывались и довольно урчали.

— Ой, смотрите, — сказал один из них, — малявка опять ничего не съела.

— Она вообще растёт? — усмехнулась сестра. — Я уже вон как вымахала, а она всё такая же.

Я смотрела на пустую миску. Потом на свои лапы. Они казались мне тонкими, как палочки. Я попыталась улыбнуться, как будто мне всё равно, но губы дрожали. Я отошла и села в стороне.

— Не плачь, — сказала мама тихо, когда остальные отвернулись. — Ты просто другая. Ты — самая чуткая.

— Я хочу быть сильной, — прошептала я.

— Ты станешь, — ответила мама. — Просто позже.

Но мне не верилось.

Теперь я бродила по двору одна.

Двор был огромным. Снег лежал повсюду — на земле, на крыше будки, на ветках сосен. Он хрустел под моими лапами, когда я шла. Снежинки падали на голову, но я уже не радовалась им, как раньше. Я просто шла, куда глаза глядят.

Братья и сёстры играли вместе, бегали, кувыркались в сугробах, а я шла в противоположную сторону.

Я дошла до конца двора. Там, за старым сараем, было что-то новое. Тёмное. Огромное.

Я остановилась.

Из тени сарая на меня смотрели два жёлтых глаза. Они горели, как два маленьких солнца. Я замерла. Из темноты раздалось низкое, протяжное рычание.

— Р-р-р-р…

Я отступила на шаг. Я увидела его. Огромного чёрного пса. Он сидел на цепи, такой огромный, что казался больше папы. Его глаза смотрели на меня без всякой жалости. Он оскалился — белые клыки сверкнули в темноте.

— Убирайся, малявка, — прорычал он. — Это моя территория.

— Я… я просто шла… — прошептала я. Мои лапы дрожали. Я не могла двинуться.

— Я сказал — УБИРАЙСЯ! — зарычал пёс и рванулся вперёд. Цепь натянулась, но он почти достал до меня. Я почувствовала его дыхание — горячее, злое, с запахом сырого мяса. Я закрыла глаза и сжалась в комочек.

— Я сейчас тебя… — начал пёс.

Но не договорил.

Раздался такой лай, что у меня заложило уши. Громкий, раскатистый, как гром среди ясного неба. Я открыла глаза и увидела ПАПУ УРАНА.

Он летел через двор, огромный, чёрный, с развевающейся на ветру гривой. Он был быстрее ветра, злее самой бури. Он влетел между мной и чужим псом и встал стеной.

— Это МОЯ дочь, — прорычал папа так, что земля задрожала. — Ещё раз тронешь её — я перегрызу эту цепь и твою глотку заодно.

Чужой пёс попятился. Он был большим, но он знал: папа сильнее. Он опустил голову, заскулил и уполз обратно в тень.

Папа повернулся ко мне. Он тяжело дышал, но глаза его уже не были злыми. Он ткнулся носом в мою голову, лизнул между ушами и сказал:

— Ты цела?

— Папа… — я всхлипнула. — Я боюсь…

— Ты — дочь вожака, — сказал папа. — Не бойся никого. Но запомни: если боишься — зови меня. Я всегда услышу.

Он лёг рядом со мной прямо в снег и притянул меня к себе своей огромной лапой. Я зарылась в его гриву, и пахла она как всегда — хвоей, снегом и силой.

— Почему я такая маленькая? — прошептала я. — Почему они все сильнее меня?

Папа помолчал. Потом сказал:

— Потому что ты растёшь не телом, Янтра. Ты растёшь сердцем. Сердце всегда растёт медленнее. Но оно вырастает большим, чем всё остальное. Просто подожди.

Я не поняла до конца, но я почувствовала: папа верит в меня. И этого было достаточно.

Я закрыла глаза, прижалась к его тёплому боку и впервые за долгое время заснула спокойно.

Снег падал на нас, но мне было тепло.

Конец третьей главы.

 

Глава 4. Одна у костра.

После того дня что-то изменилось.

Папа вернулся в будку, где братья и сёстры возились и играли, и остановился посередине. Он молчал. Он просто стоял, огромный, чёрный, с серьёзными глазами, и смотрел на всех сверху вниз. В будке стало тихо.

— Кто обижает Яру? — спросил папа негромко, но так, что каждый щенок вздрогнул.

Братья переглянулись. Сёстры опустили головы. Никто не ответил.

— Я спросил ещё раз, — сказал папа, и в голосе его послышалось рычание. — Кто не даёт ей есть?

Самый большой брат — тот, который всегда толкался — попятился.

— Я… я не специально, пап, — пробормотал он. — Она просто маленькая, мы не видим её…

— А теперь вы её увидите, — отрезал папа. — С сегодняшнего дня Янтра ест первой. Все, кто её оттолкнёт, будут иметь дело со мной.

Он повернулся и вышел из будки, оставив за собой тишину. А потом добавил уже снаружи, через плечо:

— Она — ваша сестра. Запомните это. Навсегда.

С того дня меня перестали отталкивать.

Когда мама кормила нас, кто-то из братьев обязательно уступал мне место. Когда человек приносил огромную миску с кашей, они расступались, и я могла есть спокойно. Я пила молоко, я ела кашу, и внутри меня постепенно появлялась сила.

Но растёт сердце, как говорил папа. Тело росло медленно. Я по-прежнему была меньше всех. Я не могла догнать братьев в беге, не могла перепрыгнуть через сугроб, как они. Но я начала играть.

Они гонялись друг за другом по двору, взрывая снег лапами. Я бегала за ними, смеялась, падала, вставала и снова бежала. Снежинки садились мне на нос, я чихала, и все смеялись. Теперь надо мной не усмехались. Теперь смеялись со мной.

Я научилась кувыркаться в сугробах, зарываться в них с головой и выпрыгивать, как маленькая чёрная молния. Я научилась хватать брата за ухо, когда тот не ждал, и убегать. Я научилась радоваться.

Но всё изменилось ночью.

Зимние ночи были холодными, и папа собирал всех щенков в одну кучу прямо на снегу, под открытым небом. Он ложился в центр, и его огромная грива становилась нашим одеялом. Братья и сёстры зарывались в неё, толкались, чтобы занять место поближе к тёплому папиному боку. Я забиралась глубже всех, прямо в гриву, и лежала там, слушая, как бьётся папино сердце.

— Пап, — шептала я однажды, глядя в звёздное небо. — А звёзды нас видят?

— Видят, — отвечал папа.

— А они знают, что мы здесь?

— Знают. И когда ты будешь одна — смотри на них. Они всегда будут с тобой.

— А я когда-нибудь буду одна? — спрашивала я.

Папа молчал. Он тяжело вздыхал, и его дыхание превращалось в пар.

— Взрослые щенки уходят, — сказал он наконец. — Так устроен мир. Каждый находит свой дом и своего человека.

— Я не хочу уходить, — сказала я.

— Ты захочешь, — сказал папа. — Когда придёт время.

Я прижималась к папе и засыпала, а над нами шумели сосны и кружились звёзды.

Они начали исчезать по одному.

Я проснулась однажды утром и недосчиталась одного брата. Я искала его везде — за будкой, в сарае, в сугробах. Но его не было.

— Мама, где он? — спросила я.

Мама сидела у будки и смотрела куда-то вдаль.

— Его забрали, — сказала она. — Пришли люди. Они долго смотрели на него, гладили, улыбались. И потом взяли на руки и ушли.

— Насовсем? — спросила я.

— Насовсем.

Я села на снег и долго смотрела в ту сторону, куда ушли люди. Мне было грустно, но я не понимала до конца. Брат просто исчез. Как будто его никогда не было.

Потом исчезла сестра. Потом ещё один брат. Каждый раз приходили люди. Каждый раз они смеялись, что-то говорили, гладили щенков. И каждый раз кто-то уходил с ними навсегда.

Я видела, как уходят мои братья и сёстры. Как они тряслись в человеческих руках, как оглядывались на маму, как скулили. А мама сидела и молчала. Она уже не пыталась их вернуть. Она просто смотрела им вслед.

Я осталась одна.

Я ходила по пустому двору. Игрушки валялись в снегу, сугробы были изрыты множеством лап, но теперь в них никто не прыгал. Я одиноко стояла у будки и смотрела на дорогу.

Я подошла к маме и ткнулась носом в её бок.

— Мама, — прошептала я. — А я когда-нибудь уйду?

Мама не ответила. Она только лизнула меня в голову и отвернулась.

Я пошла к папе. Он сидел на заснеженной земле, большой и чёрный, и смотрел в небо.

— Папа, — сказала я. — Куда все делись? Почему они не возвращаются?

Папа посмотрел на меня. Его карие глаза были грустными, но в них была любовь.

— Они нашли свои дома, — сказал он. — Каждый щенок должен найти свой. Ты тоже найдёшь, Янтра.

— Но я не хочу!

— Ты захочешь, — повторил он. — Когда придёт твой человек.

— А если не придёт?

Папа тяжело вздохнул. Он притянул меня к себе своей большой лапой, и я зарылась в его гриву. Я чувствовала, как папино сердце бьётся рядом с моим. Два сердца. Одно — огромное и спокойное, другое — маленькое и дрожащее.

— Если не придёт, — сказал папа, — я буду рядом. Мы будем ждать вместе.

Я закрыла глаза. Надо мной кружились снежинки, а где-то высоко, сквозь облака, пробивался свет. Звёзд больше не было видно, но я знала: они там. Они смотрят.

Я сидела у папиных лап, смотрела на дорогу и ждала.

Я ещё не знала, что скоро кто-то придёт. Двое. Совсем непохожих на тех, кто забирал моих братьев. Двое, которые посмотрят на меня и улыбнутся.

И тогда начнётся что-то новое.

Но это будет другая глава.

А сейчас я просто прижалась к папе, слушала его дыхание и чувствовала, как снег падает на мою чёрную шёрстку.

— Не бойся, — прошептал папа. — Ты — моя дочь. Ты сильная.

— Я сильная, — повторила я.

И я почти поверила.

 

Конец четвёртой главы.

 

 

Глава 5. Та, что поклонилась папе Урану.

Дни тянулись медленно.

Я сидела на крыльце и смотрела на дорогу. Я уже не ждала братьев и сестёр — я поняла, что они не вернутся. Я просто смотрела на снег, на сосны, на серое небо и слушала, как ветер шумит в ветках.

Мама и папа были рядом, но в их глазах тоже была тишина. Они знали: моё время приближается.

Я чувствовала это. Каждый раз, когда хозяин открывал калитку, моё сердце начинало биться быстрее. Я боялась. Но я и хотела. Зачем? Я не знала.

И вдруг — калитка скрипнула.

Я подняла голову. Во двор вошли двое. Я никогда не видела их раньше. Они пахли не так, как хозяин. Не так, как люди, которые забирали моих братьев. У них был другой запах — тёплый, мягкий, незнакомый.

Женщина была невысокой. Её длинные каштановые волосы развевались на ветру, и они пахли чем-то цветочным. Что-то, чего я никогда не чувствовала. Она стояла у калитки и смотрела на меня. А рядом с ней стоял высокий мужчина — он был почти таким же большим, как папа. Он улыбался.

Я вжалась в доски крыльца. Сердце колотилось где-то в горле. Я хотела убежать, спрятаться за маму, за папу, за любую тень. Но ноги не слушались.

Женщина медленно подошла ко мне. Она двигалась плавно, как снежинка, и смотрела только на меня. Я хотела зарычать, как рычал на меня тот чужой пёс за сараем, но из моего горла вырвался только тихий писк.

— Не бойся, — сказала женщина. Голос был тихим, мягким, как мамино урчание. — Я не сделаю тебе больно.

Она протянула руку. Я вздрогнула. Но рука пахла не страшно. Она пахла домом, который я ещё не знала. Женщина погладила меня по голове, провела пальцами по ушам. Потом осторожно взяла меня на руки.

В первый раз в жизни я почувствовала, как меня поднимают над землёй. Мир качнулся. Сосны поплыли в сторону. Я закрыла глаза от страха. Но потом женщина прижала меня к себе, и я почувствовала тепло. Я услышала, как бьётся её сердце. Оно билось так же быстро, как моё собственное.

А потом женщина наклонилась и поцеловала меня прямо в мокрый нос.

Я открыла глаза.

Я смотрела на женщину. Женщина смотрела на меня. В её глазах было что-то такое, что я видела только у мамы. Только у мамы.

— Какая ты чёрная, — прошептала женщина. — Какая тёплая.

Я не понимала, что происходит. Но я перестала дрожать.

Рядом стоял мужчина. Он о чём-то разговаривал с хозяином. Их голоса звучали важно. Я слышала слова, но не понимала их. Я просто сидела в руках женщины и чувствовала, как мою шёрстку гладят, как пальцы перебирают её за ушами.

И вдруг хозяин сказал громко:

— Её зовут Небесный Страж Янтра.

Я подняла голову. Я услышала своё полное имя впервые. Оно было длинным, как дорога в лес. И оно звучало красиво.

— Небесный Страж Янтра… — повторила женщина. — Как красиво.

Она наклонилась к моему уху и прошептала так тихо, чтобы никто не слышал:

— Но это слишком сложно для такой маленькой чёрной девочки. Я буду звать тебя Яра. Хорошо?

Я не знала, как сказать «да». Но я вдруг почувствовала, как внутри меня разливается тепло. Она решила звать меня  почти так же, как называла мама. Как папа. Как братья и сёстры. Это имя было моим.

Я ткнулась носом в шею женщины и тихо вздохнула.

Потом женщина опустила меня на землю и подошла к папе.

Папа сидел у будки, большой и чёрный, и смотрел на женщину с настороженностью. Его глаза были жёлтыми и серьёзными. Он ждал. Он всегда ждал, когда за его детьми приходили чужие люди. Но никто никогда не подходил к нему.

Женщина остановилась перед папой. Она смотрела на него снизу вверх. Потом она сделала то, чего не делал никто.

Она поклонилась ему в пояс.

— Ты позволишь забрать твою дочь? — спросила она тихо.

Папа замер. Его уши дёрнулись. Я видела его удивление. Он не ожидал. Никто никогда не спрашивал у него разрешения. Просто приходили, брали и уходили. А эта женщина поклонилась.

Папа медленно встал. Он подошёл к женщине, обнюхал её волосы, её руки, её лицо. Потом посмотрел на меня. И сказал:

— Да.

Всего одно слово. Но оно упало в тишину, как падающая звезда.

Женщина улыбнулась и подошла к маме.

Мама сидела в будке. Она смотрела на меня, и в её глазах стояла вода. Я видела это. Я видела, как мамины глаза блестят, как она тяжело дышит. Мама хотела что-то сказать, но только открывала рот и закрывала.

Женщина присела перед мамой на колени.

— Прости меня, — сказала она. — Я забираю твою дочь. Я знаю, как тебе больно. Я обещаю: я буду любить её. Я буду кормить её, гладить, заботиться. Я никогда не брошу её.

Мама смотрела на женщину. А потом она завыла.

Я никогда не слышала, чтобы мама выла. Она всегда была спокойной, тёплой, молчаливой. Но сейчас она подняла голову к небу и завыла — долго, тоскливо, на всю округу. Сосны замерли. Даже ветер стих.

Женщина сидела на коленях и плакала. Слёзы текли по её щекам, капали на снег. Она не вытирала их. Она просто смотрела на маму и плакала вместе с ней.

— Я знаю, — шептала она. — Я знаю.

Мама замолчала. Она посмотрела на меня. В её глазах была огромная любовь. И огромная боль. Она подошла ко мне, лизнула меня в последний раз — шлёп-шлёп-шлёп — и сказала тихо-тихо:

— Будь счастлива, моя чёрная звезда.

А потом женщина посадила меня в мягкую коробку.

Коробка пахла тканью и домом. В ней было тепло. Я сидела на мягком дне и смотрела через край. Я видела, как двор становится всё дальше. Будка. Сосны. Сарай. Мама, стоящая на пороге. Папа, сидящий в снегу с поднятой головой.

Я видела, как они уменьшаются. Как будто кто-то уносит меня от них всё дальше и дальше.

— Яра, — тихо позвала женщина. — Всё будет хорошо.

Но я не ответила. Я смотрела на маму, которая стояла и смотрела вслед, и чувствовала, как что-то внутри меня разрывается на две части. Одна часть осталась там, в будке, у маминого бока. А другая — уезжала в мягкой коробке в огромный, страшный, неизвестный мир.

Я заплакала. Тихо. Беззвучно. Я плакала, как плачут дети, когда теряют всё, что знали.

А женщина прижала коробку к себе и шептала:

— Не бойся, Яра. Я с тобой. Я всегда буду с тобой.

Я не знала, верить ли ей. Но я слышала, как бьётся сердце женщины. Оно билось в унисон с моим собственным. Медленно, сильно, с любовью.

Я закрыла глаза.

И заснула в первый раз в жизни на руках у того, кто не был моей мамой.

Но кто им стал.

 

 

 

 

Глава 6. Дорога, которая пахла чужим миром.

Я проснулась оттого, что мир задрожал.

Я открыла глаза. Вокруг было темно и тесно. Я сидела в мягкой коробке, и коробка тряслась. Я не понимала, что происходит. Я попыталась встать, но лапы разъезжались.

— Тихо, тихо, — услышала я голос женщины. — Мы едем, Яра. Всё хорошо.

Я не знала, что такое «едем». Но я чувствовала: мир вокруг меня стремительно летит. Где-то за стенками переноски шумело, гудело, свистело. Этот звук был огромным и пугающим.

Я втянула носом воздух.

Запах был совсем другим. Не мама. Не папа. Не солома. Не снег. Этот запах был сложным, резким, чужим. Пахло кожей, железом, чем-то сладким и горьким одновременно. Я не могла разобрать. Мой нос путался.

— Это машина, — сказала женщина. — Мы едем на поезд. Не бойся.

Я слышала её голос, но он доносился откуда-то сверху. Я подняла голову и увидела, как женщина сидит рядом и держит руку на переноске. Её пальцы мягко поглаживали стенку.

— Я здесь, — шептала она. — Я рядом.

И вдруг зазвучала музыка.

Я вздрогнула. Я никогда не слышала такого. Звуки лились отовсюду, они были громкими, красивыми, странными. Они проникали в мои уши, заполняли голову, и я не могла понять, откуда они берутся.

— Это радио, — сказал мужчина откуда-то спереди. — Она не привыкла.

— Привыкнет, — ответила женщина. — Всему своё время.

Я сидела в переноске, прижавшись к стенке, и слушала. Музыка глушила меня. Она звучала внутри и снаружи одновременно. Я зажмурилась.

А потом машина остановилась. Дверь открылась, и мир взорвался.

Меня вынесли на улицу, и я окончательно оглохла.

Шум обрушился на меня со всех сторон. Голоса. Крики. Гудки. Металлический лязг. Грохот колёс по асфальту. Всё смешалось в один огромный ревущий поток. Я сжалась в комочек и задрожала.

Я не видела ничего. Только серое небо над головой и толпы ног, которые мелькали вокруг. Тысячи ног. Разных. Быстрых. Громких.

— Тише, Яра, — сказала женщина. — Это вокзал. Мы скоро сядем в поезд.

Я не знала, что такое вокзал. Я знала только одно: мне очень хочется в туалет.

Я начала скулить. Тихо, сначала почти беззвучно. Потом громче. Но шум вокруг был таким сильным, что меня никто не слышал. Я скулила, скулила, но женщина не понимала. Она просто шла вперёд, неся переноску.

— Ну что, малышка? — говорила она. — Устала? Мы скоро будем.

Я скулила громче. Я хотела сказать: «Я не устала! Я хочу выйти! Я хочу в туалет!»

Но никто не слышал.

И тут раздался голос. Громкий, резкий, чужой.

— Поставьте переноску на ленту! — сказал мужчина. Голос был строгим, как у папы, когда тот сердился. — Досмотр!

Я вздрогнула. Я не понимала слов, но чувствовала — этот голос опасен.

— Там щенок! — громко ответила женщина. — Маленький щенок! Я не могу его просвечивать!

— Правила! — отрезал голос. — Все вещи проходят досмотр!

— Это не вещь! — голос женщины стал твёрдым, как железо. Она прижала переноску к себе и шагнула назад. — Это живой щенок. Рентген ему нельзя. Я не дам!

Злой дядька шагнул к ней. Его глаза были колючими, как льдинки. Я смотрела на него из переноски и дрожала. Мне казалось, что сейчас он схватит меня, вытащит, сделает что-то страшное.

— Тогда откройте и покажите, — сказал он. — Быстро!

Женщина не двигалась. Она стояла, прижав переноску к груди, и смотрела на дядьку в упор. Я чувствовала, как её тело напряжено, как её руки сжимают стенки переноски.

— Хорошо, — сказала она наконец. — Я покажу.

Она медленно присела на корточки, поставила переноску на пол и начала открывать дверцу. Её пальцы дрожали. Я видела это. Мне стало страшно. Так страшно, как не было никогда.

И я не выдержала.

Я накакала прямо под себя.

Стало тепло и мокро. Пахло резко и незнакомо. Я заплакала. Я чувствовала себя такой маленькой, такой грязной, такой глупой. Я не хотела. Но не смогла.

— Ой! — воскликнула женщина. Она быстро открыла переноску, увидела, что случилось, и начала вытирать меня влажными салфетками. — Ничего, ничего, малышка, это нормально. Ты просто испугалась.

Я дрожала. Мне было стыдно. Я смотрела на женщину, и мне хотелось провалиться сквозь землю. Я ожидала, что меня поругают. Что на меня накричат. Что оттолкнут.

Но женщина не ругалась. Она вытирала, гладила и тихо приговаривала:

— Ты у нас чистюля. Просто испугалась. Всё пройдёт.

Злой дядька подошёл ближе. Он наклонился, заглянул в переноску, увидел мокрую, грязную, плачущую меня — и его голос вдруг стал мягче.

— Овчарка? — спросил он уже не так строго.

Женщина подняла голову. В её глазах всё ещё горел огонь, но голос уже был спокойным и гордым.

— Нет, — сказала она. — Монгольский Банхар. А не какая-то там овчарка.

Я ничего не поняла. Я слышала слова «Банхар» и «овчарка», но не знала, что они значат. Я знала только, что я — Яра. Ну, в крайнем случае — Небесный Страж Янтра. Но не какая-то там овчарка.

Злой дядька хмыкнул, махнул рукой и отошёл.

А женщина продолжала вытирать меня, приговаривая что-то тёплое, нежное, успокаивающее. Я смотрела на неё снизу вверх и чувствовала, как страх постепенно уходит, как на его место приходит что-то другое.

Что-то похожее на доверие.

Потом мы долго сидели на скамейке. Я слышала, как вокруг шумят люди, как громко объявляют что-то по громкоговорителю. Я не понимала ни слова. Мне всё ещё было неловко за то, что случилось. Но я уже не плакала.

Женщина сидела рядом и держала переноску у себя на коленях. Её дыхание было спокойным. И постепенно это спокойствие передалось мне.

Я закрыла глаза.

А потом мы куда-то пошли. Было темно, пахло железом и дымом. Я слышала грохот шагов по металлу. И вдруг мы вошли в длинный железный ящик.

— Это поезд, — сказала женщина. — Мы едем домой.

Она поставила переноску под скамейку. Я сидела в темноте и слушала.

Сначала я услышала гудок. Он был протяжным, громким, грустным. Потом поезд дёрнулся, и всё застучало.

«Тук-тук-тук-тук», — стучали колёса. Они стучали быстро, ровно, как сердце. Я прислушалась к этому стуку, и он успокаивал.

Вокруг пахло новыми запахами. Железом. Пылью. Чем-то горячим. Женщина застелила пол переноски белыми бумагами — они были такими белыми, как снег.

— Вот, — сказала она, — теперь чисто.

Я смотрела на эти бумаги и вдруг поняла: я очень хочу пить.

Я скулила, но женщина не понимала. А потом случилось то, чего я не ожидала. Меня просто прорвало. Я наделала огромную лужу прямо под ногами женщины.

Вода потекла по белому снегу бумаг, и я замерла. Я смотрела на женщину снизу вверх и ждала. Ждала наказания. Ждала, что меня оттолкнут.

Но женщина засмеялась.

— Да уж, — сказал мужчина откуда-то сверху. — Привыкай, теперь ты будешь нянькой.

Женщина засмеялась ещё громче.

— Мне не привыкать, — сказала она, вытирая лужу. — Я уже была мамой маленьких засыкушек.

Я не поняла, что значит «засыкушек», но голос женщины был таким тёплым, что я перестала бояться. Я смотрела, как женщина вытирает пол, как гладит меня по голове, как поправляет бумаги.

— Всё хорошо, Яра, — сказала женщина. — Ты просто маленькая. Всё будет хорошо.

Я слушала её голос. Слушала, как стучат колёса. «Тук-тук-тук-тук». Потом кто-то звенел ложкой по стеклу. «Дзинь-дзинь». Пахло чем-то вкусным, незнакомым, но приятным.

Женщина сидела рядом и гладила меня через открытую дверцу переноски.

И я постепенно засыпала.

Мне снился сон. Я снова была во дворе. Сосны шумели над головой, и папа сидел рядом, огромный и чёрный, с развевающейся на ветру гривой. А мама стояла на пороге будки и улыбалась.

— Мы с тобой, — говорила мама. — Мы всегда с тобой.

Я хотела ответить, но не смогла. Вместо этого я просто прижалась к папиной гриве, почувствовала запах хвои и снега.

И заснула по-настоящему.

А поезд стучал колёсами, унося меня всё дальше от сосен. К новому дому. К новой жизни. К тем, кто назвал меня своей.

—

Конец шестой главы.

 

Глава 7. Чёрное небо и белые собаки.

Я проснулась от холода.

Я открыла глаза и поняла: поезд больше не стучит. Вокруг было тихо. Я слышала только своё дыхание и шаги людей за стенками переноски.

— Мы приехали, — сказала женщина. — Яра, мы дома.

Я не знала, что такое «дома». Я знала только, что воздух вокруг стал совсем другим. Он был колючим, как тысячи маленьких иголок. Он щипал нос, заставлял дышать глубоко и часто.

Женщина взяла переноску и вышла на улицу.

Мир ударил меня в лицо.

Холод. Такого холода я никогда не чувствовала. Даже в самые снежные ночи, когда я спала с папой на земле, не было так холодно. Этот мороз проникал сквозь стенки переноски, сквозь мою шёрстку, сквозь кожу. Он был живым. Он кусался.

Я сжалась в комочек и задрожала.

Я подняла голову и посмотрела вверх. Небо было чёрным. Совсем чёрным, как папина шерсть. Но на нём горели звёзды — так ярко, как я никогда не видела. Они были огромными, близкими, как будто их можно было достать лапой.

— Здесь Север, — сказала женщина. — Здесь очень холодно. Но ты привыкнешь.

Я не верила. Я не могла привыкнуть к такому холоду. Но я смотрела на звёзды, и они казались мне родными. Они напоминали мне о папе, который говорил: «Смотри на звёзды. Они всегда будут с тобой».

Женщина понесла меня через двор. Двор был огромным. Намного больше, чем тот, где я родилась. Но там не было сосен. Только снег — белый, бесконечный, искрящийся под светом звёзд. Он лежал повсюду, высокими сугробами, и я чувствовала, как он хрустит под ногами женщины.

Посередине двора стоял большой дом. Он был выше, чем будка, выше, чем сарай. Но он пах не так, как дом. Он пах деревом, краской, чем-то металлическим и острым. Запах стройки — резкий, чужой, нежилой.

— Это наш дом, — сказала женщина. — Пока мы его строим, мы будем жить вот здесь.

Она подошла к небольшому деревянному зданию рядом с большим домом. От него шло тепло, и пахло горячим деревом и чем-то мокрым.

— Это баня, — сказала женщина. — Здесь тепло. Мы будем жить здесь.

Она открыла дверь, и я почувствовала тепло. Оно окутало меня, как мамин язык. Я вздохнула свободно и на мгновение перестала дрожать.

В бане было уютно. Пахло деревом, мылом и ещё чем-то знакомым. Женщина поставила переноску на пол и открыла дверцу.

— Давай, Яра, — сказала она. — Выходи. Это твой новый дом.

Я осторожно высунула нос. Потом лапу. Потом вторую. Я ступила на деревянный пол, и он был тёплым. Я сделала шаг. Второй.

И тут на меня налетело что-то белое и шумное.

— Кто это?! — залаял кто-то тонким, звонким голосом. — Кто это к нам приехал?!

Я отскочила и прижалась к стене. Передо мной стояли две белые собаки. Они были совсем маленькими, размером с моих братьев, которые ушли первыми. Они были белыми, как снег, пушистыми, с чёрными носами и живыми, любопытными глазами.

Но я принюхалась. И поняла.

От них пахло взрослыми собаками. Не щенками. Они были взрослыми, как мама и папа. Просто очень маленькими.

Я нечаянно выпалила то, что подумала:

— Вы такие маленькие! Разве бывают взрослые собаки такими маленькими?

Тот, что был чуть крупнее, остановился. Его глаза стали жёсткими. Он подошёл ко мне медленно, как настоящий вожак, и посмотрел на меня сверху вниз. Хотя он был немного выше меня.

— Ты кто такая? — спросил он голосом, в котором звенел лёд. — Это ты мне сказала, что я маленький?

Я попятилась. Я поняла, что сказала что-то не то. Но было поздно.

Белый пёс внезапно бросился на меня. Он не кусал, но он рычал, толкал меня плечом, пытался прижать к полу. Я испугалась. Я не знала, что делать. Я заскулила, прижала уши и закрыла глаза.

— Айт! — резко сказала женщина. — Стой! Не смей!

Голос был строгим, как у папы, когда тот запрещал что-то делать. Айт, услышав голос, замер на месте. Он повернул голову к женщине, оскалился, но потом нехотя отошёл в сторону.

— Она ещё маленькая, — сказала женщина, глядя на Айта. — Она не знает правил. Я тебя прошу — будь с ней помягче.

Айт сел на пол, отвернулся и демонстративно начал вылизывать лапу. Он делал вид, что ему всё равно, но я видела: он злится. Он обижен.

А второй белый пёс — тот, что был поменьше — подошёл ко мне ближе. Он обнюхал меня, тихо фыркнул и сказал:

— Не бойся его. Он просто старый ворчун. Я — Спайк.

— Я… Яра, — тихо сказала я.

— Яра, — повторил он, пробуя моё имя на вкус. — Красиво. Ты, наверное, с юга? От тебя пахнет снегом и… соснами?

— Да, — удивилась я. — Откуда ты знаешь?

— Я всё знаю, — сказал Спайк и чуть улыбнулся. — Я здесь главный по запахам. А он, — он кивнул на Айта, — главный по грозному виду. Не обращай внимания. Ты ему, кстати, понравилась. Если бы не понравилась — он бы тебя так просто не отпустил.

Я посмотрела на Айта. Тот сидел, отвернувшись, но его уши были насторожены. Он слушал. Он следил.

— Правда? — прошептала я.

— Правда, — сказал Спайк. — Просто он не умеет показывать. Будь с ним потише — и он привыкнет.

Я села на тёплый деревянный пол, рядом со Спайком. Айт по-прежнему сидел в стороне, но уже не рычал. Он просто молчал и делал вид, что его нет.

Женщина подошла ко мне, погладила меня по голове и сказала:

— Вот ты и дома, Яра. Познакомься — это Айт и Спайк. Они будут твоей новой семьёй.

Я посмотрела на белых собак. Они такие же белые, как снег за окном. Они такие же маленькие, как мои ушедшие братья. Они другие. Совсем другие. Но в глазах Спайка было что-то знакомое. Что-то тёплое.

Айт наконец повернулся ко мне. Он долго смотрел на меня своими жёлтыми глазами, а потом сказал:

— Ты будешь жить здесь. По моим правилам. Первое правило: не называть меня маленьким. Второе: не трогать мою миску. Третье: если я рычу — уходи.

Я кивнула, не поднимая глаз. Я была напугана. Но Спайк ткнулся носом в моё плечо и шепнул:

— Не бойся. Он рычит, но он не кусается. Скажи, что ты всё поняла, и он отстанет.

— Я… я поняла, — тихо сказала я.

Айт хмыкнул, отвернулся, лёг на свою лежанку и демонстративно закрыл глаза. Но его хвост чуть дрогнул. Совсем чуть-чуть.

Я не поняла, что это значит. Но Спайк засмеялся тихонько и сказал:

— Он тебя принял. Просто не хочет показывать.

Я посмотрела на Айта. На его карие, почти чёрные глаза, которые всё ещё смотрели на меня сквозь прикрытые веки. На Спайка, который стоял рядом и улыбался.

И вдруг я почувствовала, что этот чужой, холодный, пахнущий стройкой мир становится чуточку теплее. Потому что в нём кто-то ждал меня. Даже если этот кто-то — старый ворчун с маленьким ростом и большим сердцем.

За окном выла вьюга.

А в бане было тепло. И пахло домом.

—

Конец седьмой главы.

—

Глава 8. Ёлка, северное сияние и прокушенное ухо.

Январь на Севере был не таким, как январь в Подмосковье.

Там, где я родилась, снег ложился мягко, укрывал землю пушистым одеялом, и сосны стояли зелёные, пахнущие смолой. Здесь же снег был другим. Он был колючим, сухим, как песок, и скрипел под моими лапами так громко, что я вздрагивала каждый раз, когда ступала на него.

Мороз был жгучим. Он кусал мой нос, щипал глаза, заставлял дышать часто и глубоко. Каждый вдох превращался в облако пара, которое тут же исчезало в ледяном воздухе. Я чувствовала, как моя шёрстка покрывается инеем, как ресницы слипаются от холода.

Но в этом холоде была красота.

Звёзды на Севере были другими. Они висели низко, почти над головой, и казалось, что до них можно допрыгнуть. Они переливались всеми цветами: белым, голубым, золотым. Я смотрела на них и вспоминала папу. Он говорил: «Смотри на звёзды, они всегда с тобой». И я смотрела.

Однажды вечером женщина вынесла меня на улицу, чтобы я привыкала к морозу. Двор был огромным и тихим. Снег искрился под светом луны, и я сидела на крыльце, глядя в небо.

И вдруг небо загорелось.

Сначала это была просто полоса — зелёная, как трава, которой я никогда не видела. Потом она начала переливаться: зазеленела ещё ярче, потом стала синей, потом фиолетовой, потом снова зелёной. Огни колыхались, словно огромный занавес, который кто-то невидимый шевелил на ветру. Они танцевали, переливались, светились изнутри.

Я замерла. Я смотрела вверх и не могла оторваться.

— Что это? — прошептала я.

— Северное сияние, — сказала женщина. — Оно приходит, когда небо хочет показать свою красоту. Смотри, Яра, запоминай. Это будет твоя первая зима здесь.

Я смотрела, как огни плывут по небу, как они исчезают и появляются снова, как они окрашивают снег в зелёный и фиолетовый. Мне казалось, что это мама и папа шлют мне привет. Что это они танцуют там, высоко-высоко, чтобы я не грустила.

Я сидела на крыльце и смотрела на северное сияние, пока оно не погасло. А когда оно исчезло, я почувствовала, что на душе стало спокойнее.

Запах дома был странным. Пахло деревом, краской, цементом. Но внутри маленького деревянного здания, которое все называли «баней», было тепло. Я лежала на своей лежанке, которую женщина постелила прямо на полу, и смотрела на ёлку.

Ёлка стояла в углу. Она была высокой, пушистой, зелёной, как те сосны, но не такой огромной. На ней висели разноцветные огоньки — красные, жёлтые, синие, зелёные. Они мигали, переливались, и я не могла оторвать от них взгляд.

— Что это? — спросила я у Спайка, который лежал рядом.

— Это ёлка, — сказал Спайк. — Люди украшают её к празднику. А это, — он ткнул носом в мигающую красную лампочку, — это огоньки. Они светятся. Не трогай их, они кусаются.

Но я не послушалась. Мне казалось, что это что-то живое. Я подошла ближе, принюхалась. Пахло хвоей, пластиком и чем-то сладким. Я осторожно ткнулась носом в одну из игрушек — маленький серебряный шар.

Шар качнулся. Я прикусила его.

И вдруг — ХРУСТ!

Острая боль пронзила мой язык. Я отскочила, заскулила, выплюнула кусочки стекла. Изо рта потекла кровь — горячая, солёная, незнакомая.

— Ай! — закричала я. — Мне больно!

Женщина услышала мой скулёж и подбежала мгновенно. Она увидела кровь, увидела осколки разбитой игрушки, и её лицо побледнело.

— Яра! — воскликнула она. — Что ты наделала? Сиди смирно!

Она взяла меня на руки, залезла пальцами в мой рот, проверяя, не осталось ли стекла. Я скулила, но не сопротивлялась. Я чувствовала, как женщина дрожит от страха, как её пальцы аккуратно ощупывают мой язык.

— Всё хорошо, — говорила она. — Порез небольшой. Главное, чтобы стекла не осталось. Ты у меня такая любопытная, Яра… Так нельзя. Это опасно.

Она гладила меня по голове, прижимала к себе, и я постепенно успокаивалась. Кровь перестала течь, боль утихла. А женщина всё сидела и держала меня на руках, шепча что-то тёплое.

— Я больше не буду, — прошептала я.

— И не надо, — сказала женщина. — Игрушки надо смотреть глазами, а не пробовать на зуб.

Я кивнула и прижалась к ней. Мне было стыдно и немного больно, но внутри разрасталось тепло. Потому что женщина не ругалась, не сердилась, а просто заботилась.

Теперь мы часто гуляли во дворе все вместе: женщина, мужчина, Айт, Спайк и я. Я выходила на улицу, бегала по сугробам, нюхала снег и привыкала к новой жизни. Я чувствовала, как моё тело становится сильнее. Я ела из своей миски — и еды было много. Столько, сколько я хотела.

Иногда я замечала, что Айт странно смотрит на меня. Его карие глаза прищуривались, и в них было что-то недовольное. Я не понимала, почему. Я смотрела на него, на Спайка, и вдруг осознала:

Я уже видела их спины. Раньше они были высокими, а теперь — нет. Я догнала их в росте. Я стала почти такой же, как они. А может быть, даже чуть больше.

Я стала заметно расти.

Однажды женщина поставила перед нами три миски: одну для меня, одну для Спайка, одну для Айта. Я наелась из своей, но внутри всё ещё было чувство голода — я не привыкла к такому большому количеству еды, но организм требовал всё больше. Я посмотрела на миску Айта. Там ещё оставалась еда.

Айт отошёл попить воды. И я не удержалась.

Я подошла к его миске и начала есть.

— Стой! — закричал Спайк. — Яра, не надо!

Но было поздно. Я уже вгрызлась в кашу, чувствуя, как вкусно и сытно.

Айт услышал шум и обернулся. Его глаза вспыхнули яростью. Он не предупреждал, не рычал — он просто бросился на меня.

Я не успела увернуться. Айт вцепился мне в ухо — сильно, больно, с яростью, которая копилась в нём много дней. Я закричала, заскулила, попыталась вырваться, но Айт держал мёртвой хваткой.

— Отпусти! — визжала я. — Отпусти!

Прибежала женщина. Она увидела, как Айт висит на моём ухе, и закричала:

— Айт! Немедленно отпусти!

Она схватила Айта за шкирку, подняла в воздух и отбросила в сторону. Айт не ожидал такого. Он упал, перевернулся на спину и замер, глядя на женщину с недоумением.

— Как ты посмел?! — кричала она. — Она маленькая! Она не знает правил! А ты взрослый пёс! Тебе должно быть стыдно!

Айт сжался, прижал уши и опустил голову. Впервые я видела его таким. Он был напуган. Напуган женщиной.

— Ты понял? — кричала она. — Ещё раз тронешь её — я тебя выгоню во двор. Будешь спать на морозе!

Айт заскулил. Тихо, жалобно, как щенок. Он пополз к своей лежанке и лёг там, прижавшись носом к лапам. Он был уничтожен.

Я сидела на полу, прижимая лапу к уху. Из уха сочилась кровь, и женщина тут же принялась обрабатывать ранку. Она промывала, мазала чем-то, приговаривая:

— Прости меня, Яра. Я не уследила. Он больше не тронет тебя. Обещаю.

Я смотрела на Айта. Он не смотрел на меня. Он лежал и дрожал. Мне было почти жалко его. Почти. Но ухо болело, и боль пересиливала жалость.

— Пусть знает, — сказала я тихо. — Я тоже умею кусаться.

Спайк, который всё это время сидел в углу и не вмешивался, подошёл ко мне и ткнулся носом в моё плечо.

— Он злой, но он не плохой, — сказал он. — Просто он боится, что ты займёшь его место. А ты и займёшь. Ты большая, Яра. Ты станешь ещё больше. А он маленький. Он просто защищается.

— Я не хочу занимать его место, — сказала я. — Я хочу просто жить здесь.

— Тогда не трогай его еду, — сказал Спайк. — И не смотри на него вызывающе. Он привыкнет. Просто дай ему время.

Я кивнула, хотя мне казалось, что Айт уже никогда не привыкнет. Но я решила не думать об этом. У меня были Спайк и женщина. Этого достаточно.

Игры со Спайком были самыми смешными в моей жизни.

Он был маленьким, но быстрым, как молния. Мы гонялись друг за другом по двору, поднимая тучи снега. Спайк прыгал как мячик, пытался укусить меня за хвост, а я кружилась на месте, пытаясь поймать его.

— Не догонишь! — кричал он, убегая.

— Я догоню! — кричала я и неслась за ним.

Однажды мы заигрались в снегу. Спайк прыгнул в сугроб, и он оказался таким глубоким, что он полностью провалился внутрь. Я не видела его, только слышала, как он смеётся.

— Где ты? — кричала я, разгребая снег.

— Я здесь! — доносился его голос снизу.

Я копала, копала, пока не вытащила его за шкирку. Он весь был белый, снег налип на его шерсть, и он выглядел как маленькая снежная баба.

— Ты похож на привидение! — засмеялась я.

— А ты на снежную гору! — ответил Спайк и тряхнул шерстью, обдав меня снегом.

Мы смеялись так громко, что женщина выходила на крыльцо и улыбалась, глядя на нас.

— Весёлые вы у меня, — говорила она.

Я любила Спайка. Он не рычал, не кусался, не толкался. Он всегда был рядом, когда мне было грустно, он всегда играл, когда мне было скучно. Он был моим другом.

Айт сидел в стороне и смотрел на нас с завистью. Я видела это, но не подходила к нему. Пусть сидит. Пусть злится. У меня есть Спайк и женщина.

Но ночи были тяжёлыми.

Каждую ночь, когда баня затихала, когда все ложились спать, я закрывала глаза и возвращалась в прошлое.

Мне снились мама Санни и папа Уран. Они стояли в том самом дворе, рядом с будкой, и смотрели на меня. Сосны шумели над ними, снег лежал на земле. Я бежала к ним, хотела прижаться к маминому боку, зарыться в папину гриву.

Но они не говорили со мной.

Они просто смотрели. Их глаза были грустными, печальными, и в них было столько тоски, что мне хотелось плакать. Я бежала к ним, но они отдалялись. Я бежала быстрее, а они исчезали. Их образы таяли, как снег под солнцем, и становились всё прозрачнее.

— Мама! Папа! — кричала я. — Не уходите!

Но они не слушали. Они только смотрели на меня грустными глазами и таяли, таяли, пока не исчезали совсем.

Я просыпалась.

Тихо, беззвучно плакала в темноте. А потом начинала выть. Протяжно, жалобно, как делала это мама, когда уходили её щенки. Я выла, и мой вой разносился по всей бане, проникал в щели, вылетал наружу.

Я выла на луну, на звёзды, на Северное сияние. Я выла о том, что меня больше никто не облизывает языком. Что я никогда не увижу папину гриву. Что я никогда не услышу мамин голос.

Женщина просыпалась от моего воя.

— Яра, — говорила она сонным голосом, — ты чего? Тише, тише. Ты разбудишь соседей. Ты воешь как настоящий волк.

Я не знала, кто такой волк. Я не знала, что мой вой похож на волчий. Я знала только, что внутри меня слишком много тоски, что моё сердце разрывается на части, и что вой — это единственный способ выплеснуть эту боль.

Но когда женщина подходила, садилась рядом, гладила меня и шептала:

— Я здесь, Яра. Я рядом. Всё будет хорошо.

Я замолкала. Я прижималась к ней и чувствовала, как тоска постепенно уходит. Не исчезает, а просто уходит вглубь, прячется, чтобы выйти в следующую ночь.

Спайк тоже просыпался. Он не подходил, не трогал меня. Он просто сидел в стороне и смотрел на меня с пониманием.

— Скучаешь по дому, да? — шептал он иногда. — Я понимаю. Я тоже когда-то скучал. Но привыкнешь.

— Я знаю, — отвечала я. — Просто я хочу, чтобы они хотя бы поговорили со мной. Хотя бы раз.

— Они говорят, — говорил Спайк. — Просто ты не слышишь. Они говорят с тобой через звёзды. Через снег. Через северное сияние. Ты просто смотри внимательнее.

Я смотрела в окно. На чёрное небо, на звёзды, которые мерцали за стеклом.

И мне казалось, что Спайк прав.

Они говорили со мной. Они всегда будут говорить.

А утром наступал новый день. Холодный, ясный, полный снега и мороза. И я выходила во двор, вдыхала ледяной воздух и чувствовала, как жизнь продолжается.

Я всё ещё не знала, что такое «дом». Но я начинала догадываться.

 

 

Глава 9. Город, который летит вверх.

Я проснулась от необычного шума.

За окном бани кто-то хрустел снегом. Шаги были лёгкими, но неровными. Кто-то шёл медленно, останавливаясь, чтобы перевести дыхание. Я насторожилась, приподняла уши и прислушалась.

Женщина, сидевшая на лавке, вдруг вскочила.

— Саша! — воскликнула она и бросилась к двери.

Я удивилась. Я никогда не видела женщину такой радостной. Её глаза блестели, губы улыбались, руки дрожали, когда она открывала дверь.

На пороге стоял молодой парень. Он был высоким, намного выше женщины, и худым — таким худым, что я видела его кости под тонкой курткой. Его лицо было бледным, под глазами залегли тени, но он улыбался. Улыбка была тёплой, как мамин язык.

От него пахло лекарствами. Резкими, горькими, но в этом запахе было что-то родное. Так пахнет тот, кто долго болеет, но не сдаётся.

Но самое удивительное произошло через мгновение.

Спайк, который до этого дремал на своей лежанке, вдруг сорвался с места. Он взлетел, как белая молния, и бросился к Саше.

— Папа! — закричал он. — Папа приехал!

Я замерла. Я смотрела, как Спайк прыгает на парня, как он лижет его лицо, как он виляет хвостом так быстро, что кажется, он сейчас оторвётся. Саша смеялся, прижимал Спайка к себе, целовал его в макушку.

— Спайк, мой хороший, — говорил он тихо, с хрипотцой. — Я так соскучился. Ты вырос? Нет, ты всё такой же маленький.

— Я не вырос, — тараторил Спайк, не переставая облизывать Сашу, — я просто очень тебя ждал! Ты долго не приезжал, я думал, ты забыл меня!

— Я не мог, — сказал Саша. — Я болел. Но я приехал, как только смог.

Я смотрела на них и не могла понять. Спайк называл этого парня папой. Но как? Спайк ведь собака. И человек — не может быть папой собаки. Разве может?

Айт сидел в углу и молчал. Он тоже ждал, но не бросался. Он просто смотрел на Сашу, и в его глазах была радость, которую он прятал. Он был слишком гордым, чтобы прыгать и визжать.

Саша подошёл к нему, присел на корточки и погладил по голове.

— Здравствуй, Айт, — сказал он. — Ты здесь главный? Присматриваешь за всеми?

Айт важно кивнул. Он хотел сказать что-то суровое, но вместо этого тихо лизнул Сашину руку. Саша засмеялся и погладил его ещё раз.

Потом он повернулся ко мне.

— А это кто? — спросил он. — Новенькая?

Я сжалась. Я не знала, как вести себя с этим человеком. Он пах лекарствами и добром, но он был чужим.

— Это Яра, — сказала женщина. — Я взяла её недавно. Она ещё привыкает.

Саша медленно подошёл ко мне. Я стояла, прижав уши, и смотрела на него снизу вверх. Он опустился на колени, протянул руку и дал мне понюхать.

— Не бойся, — сказал он. — Я не кусаюсь.

Я осторожно втянула носом запах. Он был сложным: лекарства, тепло, немного сладости. И вдруг я почувствовала, что этот человек — хороший. Очень хороший.

Я лизнула его ладонь.

Саша улыбнулся.

— Какая ты красивая, — сказал он. — Чёрная, как ночь. И глаза умные. Ты будешь здесь главной, когда вырастешь.

Я не поняла, что он имел в виду, но мне стало приятно. Я вильнула хвостом.

Потом Саша и женщина сели на лавку и начали разговаривать. Они говорили долго, тихо, почти шёпотом. Я слышала слова, но не понимала их. Я слышала только, как женщина называет Сашу «сыночек», а Саша называет её «мама».

Мама.

Я удивилась. Оказывается, эта женщина — тоже мама. Она мама для этого высокого, худого, пахнущего лекарствами человека. Так же, как моя мама была мамой для меня.

Это открытие потрясло меня. Мир стал чуть больше, чуть сложнее, чуть теплее.

Когда Саша ушёл отдыхать в другую комнату, Спайк подбежал ко мне и гордо задрал нос.

— Это мой папа, — сказал он. — Он живёт в городе. Мы там живём. В огромном доме, где очень много людей.

— В городе? — переспросила я. — А что такое город?

Спайк сел и принялся объяснять. Он говорил быстро, жестикулируя лапами, и я смотрела на него во все глаза.

— Город — это место, где домов очень-очень много. Они стоят вплотную друг к другу, как зубчики на расчёске. И они такие высокие, что можно смотреть на них и шея затекает. А люди ходят по улицам, и их так много, что ты не можешь сосчитать. И все они куда-то спешат, и никто никого не знает.

— А где же снег? — спросила я. — Где деревья?

— Снег есть, — сказал Спайк. — Но его меньше. И он серый. От машин. А деревья растут в парках, специально для собак. Мы гуляем в парке, там много людей и собак. Но главное — это дом. Мы живём в квартире. Это такая маленькая будка, только внутри. Там есть двери, окна и лифт.

— Лифт? — я не поняла.

— Лифт — это такая железная будка, которая стремительно летит вверх, — сказал Спайк с важным видом. — Ты заходишь внутрь, нажимаешь кнопку, и через секунду ты уже на десятом этаже. Это так быстро, что уши закладывает.

— Десятый этаж? — я попыталась представить. — А что, дом такой высокий, что в нём десять будок одна на другой?

— Не будок, а этажей! — засмеялся Спайк. — Представь, что наша баня стоит сверху на другой бане, и на этой бане ещё баня. Вот так. И люди живут в каждой бане, только они называются квартирами.

Я представила. Мне стало смешно.

— А зачем люди так высоко забираются? — спросила я. — На земле же лучше.

— Так они не собаки, — сказал Спайк. — Им нравится смотреть на землю сверху. Говорят, красиво.

— А что там ещё есть в городе? — спросила я.

— Машины, — сказал Спайк. — Их очень много. Они бегают по дорогам, как стая. И гудят. И пахнут бензином. Я не люблю машины, но к ним привыкаешь. А ещё есть светофоры — они горят красным и зелёным, и люди ходят только когда зелёный.

Я слушала и не верила. Город казался мне каким-то сказочным местом, где дома устремлены вверх, железные будки — летят в небо, а светофоры управляют людьми.

— А ты, значит, городской? — спросила я.

— Конечно! — гордо ответил Спайк. — Я интеллигентный, воспитанный, культурный. Я знаю, как вести себя в лифте, как переходить дорогу и как не лаять на чужих людей.

Я фыркнула.

— Интеллигентный? — переспросила я. — А кто тогда на меня накинулся в первый день и попытался отобрать мой кусок хлеба?

Спайк смутился и опустил голову.

— Это была… проверка, — сказал он. — Я просто проверял, не трусиха ли ты. И ты не трусиха. Ты настоящая банхарка, Яра. Я это сразу понял.

— Так вот ты какой, городской интеллигент, — усмехнулась я. — Хлеб отнимать у маленьких щенков.

Спайк засмеялся, ткнул меня носом в плечо и зарычал по-настоящему весело.

— Ладно, — сказал он. — Я не интеллигент. Я — Спайк. И ты меня всё равно любишь, потому что я весёлый и добрый.

— Это правда, — сказала я. — Ты весёлый. И самый лучший друг, который у меня был.

Спайк прижался ко мне, и мы сидели рядом, глядя, как Саша и женщина пьют чай за столом.

Но хорошее не длится вечно.

Настал день, когда Саша собрался уезжать. Я сразу поняла это, когда увидела, как женщина складывает его вещи, как она гладит его по плечу, как в её глазах стоит вода.

— Тебе надо лечиться, — говорила она. — Отдыхай, не перетруждайся.

— Я знаю, мама, — отвечал Саша. — Я позвоню, как доеду.

Он посадил Спайка в переноску, такую же, как у меня, когда меня везли. Спайк сидел внутри и смотрел на меня. Его глаза были грустными, как у мамы, когда меня забирали.

— Я уезжаю, — сказал он. — В город.

— Я знаю, — сказала я.

— Я вернусь. Мама привезёт меня снова, когда будет лето. Ты будешь ждать?

— Буду, — сказала я, но голос мой дрогнул.

Спайк посмотрел на меня долгим взглядом, и в его глазах тоже стояли слёзы.

— Ты вырастешь, Яра. Ты будешь огромной. А я всегда буду маленьким. Но ты всё равно будешь меня любить?

— Буду, — сказала я.

Саша подошёл, взял переноску, погладил Спайка через дверцу и вышел. Женщина и я стояли на крыльце и смотрели ему вслед.

Спайк смотрел на меня через окошко переноски. Он не плакал. Он молчал. Но его глаза говорили всё.

— Прощай, Яра, — прошептал он так тихо, что я почти не услышала.

— До встречи, Спайк, — ответила я.

Машина уехала. Снег снова заметал следы.

Я сидела на крыльце и смотрела на дорогу. Я не выла. Я просто сидела и смотрела, пока не стало темно. А когда на небе зажглись звёзды, я поняла, что Спайк уехал и не вернётся сегодня.

Ночью я выла.

Протяжно, громко, с тоской, разрывающей грудь. Я выла на звёзды, на луну, на холодный северный ветер. Я выла о том, что мой друг уехал. О том, что я снова одна.

Женщина — мама — проснулась, села на пол рядом со мной и обняла меня.

— Яра, тише, — сказала она. — Тише, маленькая.

Но я не могла остановиться. Я прижалась к ней и продолжала выть, пока голос не охрип.

Мама сидела рядом. Она не ругала. Она не говорила, что я пугаю соседей. Она просто сидела на полу в темноте и гладила меня, пока я не затихла.

— Он вернётся, — сказала мама. — Я обещаю. Он всегда возвращается.

— Почему он уехал? — прошептала я.

— Потому что у него есть свой дом. Как и у тебя есть свой. А друзья всегда находят дорогу друг к другу.

Я хотела сказать что-то ещё, но вместо этого я сказала то, что не планировала.

— Мама, — прошептала я.

Женщина замерла.

— Ты меня мамой назвала? — спросила она тихо.

Я не ответила. Я просто прижалась к ней и закрыла глаза.

А мама сидела и гладила меня. Она не говорила ни слова. Она просто сидела и плакала вместе со мной, как когда-то плакала с моей настоящей мамой.

И я поняла, что у меня теперь есть мама.

Не та, что родила меня. А та, что выбрала.

Я заснула на руках у мамы, и впервые за долгое время мне не снились сосны. Мне снился Спайк, который сидел в переноске и улыбался.

Он обещал вернуться.

 

 

Глава 10. Первый день на посту.

Праздники закончились.

Мама сняла с ёлки разноцветные огоньки и игрушки, и баня стала пустой и тихой. Ёлка стояла в углу, голая и грустная, и мне казалось, что вместе с огоньками ушло что-то важное. Я подходила к ёлке, нюхала её, но она больше не пахла праздником. Только хвоей и тишиной.

— Где огоньки? — спросила я у мамы.

— Они ушли до следующего года, — ответила она. — Они будут ждать нас в коробке. А сейчас просто зима.

Я вздохнула. Зима была красивой, но скучной. Снег лежал повсюду, звёзды светили по ночам, но в бане стало пусто. Даже Спайк уехал. Только Айт сидел в углу и делал вид, что его нет.

Но однажды Айт подошёл ко мне сам.

Я лежала на своей лежанке и смотрела в потолок, когда услышала шорох. Я подняла голову и увидела Айта. Он стоял передо мной, смотрел на меня своими жёлтыми глазами и держал в зубах яркое оранжевое кольцо.

— Хочешь играть? — спросил он. Голос его звучал не так сурово, как раньше. В нём была неуверенность.

Я удивилась. Я не ожидала, что Айт подойдёт ко мне сам. Я встала, вильнула хвостом и сказала:

— Хочу.

Айт положил кольцо на пол и отошёл на шаг. Я подошла, взяла кольцо зубами за середину — оно было лёгким, прочным, приятно пружинило на зубах.

— Так, — сказал Айт, — ты держишь, а я тяну. Побеждает тот, кто вырвет.

Он схватил кольцо с другой стороны, и мы начали тянуть. Я чувствовала, как Айт тянет изо всех сил, но я была сильнее. Я почти не прилагала усилий, а кольцо уже переходило ко мне.

— Отдай! — рычал Айт, но рык был не злым, а весёлым.

— Не отдам! — отвечала я и тянула сильнее.

Наша игра иногда перерастала в борьбу. Кольцо летало из стороны в сторону, мы катались по полу, пытаясь вырвать его друг у друга. Айт был злым, но это была хорошая злость — та, что бывает, когда играешь с другом.

Иногда к нам присоединялась мама. Она подходила, аккуратно забирала кольцо у нас из зубов, бросала его вдаль, и кольцо, описывая яркую дугу в небе, улетало в снег. Мы с Айтом бежали со всех лап туда, куда оно упало.

 

И я всегда находила его первой.

— Опять ты! — ворчал Айт, когда я выныривала из сугроба с кольцом в зубах. — Ты просто везучая!

— Я не везучая, — сказала я однажды. — Ты просто плохо видишь.

Айт замер. Он смотрел на меня, и в его глазах появилась обида.

— Что ты сказала? — спросил он тихо.

— Ты плохо видишь, — повторила я. — Я заметила. Ты ищешь кольцо носом, а не глазами. У тебя шерсть закрывает глаза.

Айт смутился. Он попытался взлохматить шерсть на морде, но она снова упала на глаза.

— Это неважно, — буркнул он. — Я всё равно вижу достаточно.

— Нет, не достаточно, — сказала я. — Ты почти слепой, Айт.

Он отвернулся и ушёл в угол. Я хотела догнать его, извиниться, но он уже лёг на свою лежанку и отвернулся к стене. Мне стало стыдно. Я не хотела его обидеть.

На следующий день мама посмотрела на Айта и сказала:

— Айт, милый, тебе пора стричься. Ты так зарос, что я не вижу твоих глаз.

Айт прижал уши и отвернулся.

— Не хочу, — сказал он.

— Надо, — сказала мама. — Ты же хочешь видеть, куда бежишь? Или ты хочешь, чтобы Яра всегда выигрывала в кольцо?

Айт посмотрел на меня, и в его глазах промелькнула гордость.

— Она и так всегда выигрывает, — сказал он. — Но стричься я не буду.

— Будешь, — твёрдо сказала мама. — Завтра утром мы поедем к грумеру.

Утром после прогулки и завтрака мама посадила Айта в переноску. Ту самую, в которой когда-то везли меня, а потом Спайка. Айт сидел внутри, смотрел на меня через дверцу, и в его глазах был страх.

— Ты куда? — спросила я. — Ты тоже уезжаешь?

— Я не уезжаю! — сердито ответил Айт. — Меня просто… стричь. Я вернусь.

— А если нет? — спросила я, и голос мой дрогнул.

— Вернусь, — сказал Айт. — Я всегда возвращаюсь.

Мама взяла переноску и ушла. Я осталась одна во дворе.

Мир стал пустым.

Я металась по двору, заглядывала в каждый угол, бегала к калитке и смотрела на дорогу. Мне хотелось закричать, завыть, позвать их обратно. Но я не умела лаять.

Я вдруг осознала, что никогда не лаяла по-настоящему. Я скулила, выла, пищала, но лаять — громко, заливисто, как делали Айт и Спайк, — я не умела. Я пыталась повторять за ними, но из моего горла выходил только жалкий писк.

— Ты попробуй, — учил меня Спайк. — Открой рот и просто скажи: «Р-р-р-ав!»

— Р-р-р… — пыталась я. — Уф!

— Нет, не «уф». «Р-р-р-ав!» — показывал Спайк.

— Р-р-р-ав… — я старалась изо всех сил. — Уф!

— Громче! — кричал Спайк. — Сильнее!

Но у меня ничего не получалось.

Теперь же, когда я осталась одна, я бегала по двору и пыталась снова.

— Гав! — крикнула я. — Гав!

Ничего. Только хрип.

— ГАВ! — заорала я так громко, как только могла.

И вдруг — о чудо! — из моего горла вырвался громкий, уверенный, звонкий лай.

— ГАВ-ГАВ-ГАВ!

Я замерла. Я не поверила своим ушам. Я сделала это! Я научилась лаять!

Я залаяла снова, громче, радостнее:

— ГАВ-ГАВ-ГАВ-ГАВ!

Лай разносился по всему двору, отражался от снега, летел в небо. Я бегала по кругу и лаяла, лаяла, лаяла, пока не охрипла. Я была счастлива. Я наконец-то стала настоящей собакой.

Но мамы и Айта всё не было.

Я лаяла, пока не сорвала голос. Потом я села на крыльцо, обхватила лапами голову и затихла. Я смотрела на дорогу и ждала. Ждала долго. Каждый шорох, каждый звук заставлял меня вскакивать и бежать к калитке.

Наконец машина остановилась у ворот. Я бросилась туда, виляя хвостом.

Из машины вышла мама. А следом из переноски вылез…

Я замерла.

Передо мной стоял почти голый Айт. Его длинная, густая шерсть исчезла. Только на животе осталась длинная белая полоса, а на голове — короткая щетина.

Я смотрела на него и не узнавала. Он казался маленьким, худым, смешным. Его глаза, которые всегда были скрыты под шерстью, теперь смотрели на мир ясно и открыто.

Я не выдержала. Я засмеялась.

— Айт! — закричала я. — Ты голый! Голый-голый-голый!

Айт прижал уши и попятился.

— Не смейся, — сказал он. — Я всё равно красивый.

— Ты голый! — не унималась я. — Как цыплёнок! Ты похож на маленькую собачку без шубы!

Айт обиделся. Он забился в угол и оттуда смотрел на меня с укором.

— Я у тебя когда-нибудь вырасту, — сказал он. — Шерсть отрастёт. И ты больше не будешь смеяться.

— Отрастёт, отрастёт! — кричала я, продолжая кружиться вокруг него. — Но сейчас ты — голый Айт! Голый-голый!

Мама смотрела на нас и улыбалась.

— Не дразни его, Яра, — сказала она. — Он и так расстроен.

— Я не дразню! — засмеялась я. — Я просто радуюсь, что вижу его глаза! Они такие карие и красивые!

Айт удивлённо посмотрел на меня. Он не ожидал услышать комплимент.

— Правда? — спросил он.

— Правда, — сказала я, подходя ближе. — Ты не голый, Айт. Ты просто… обновлённый.

Айт немного оттаял. Он позволил мне обнюхать себя, лизнуть в ухо, и даже не рычал, когда я ткнулась носом в его пушистый живот.

— Ладно, — сказал он. — Но когда я отращу шерсть, я снова буду главным.

— Конечно, — сказала я и улыбнулась. — Ты всегда будешь главным.

Я знала, что это неправда. Но мне было всё равно.

Однажды утром мама сказала:

— Яра, сегодня я и папа уезжаем на работу. Ты остаёшься одна.

Я подняла голову.

— Одна? — переспросила я. — А как же Айт?

— Айт будет в бане, — сказала мама. — Он ещё маленький, он не может оставаться на улице один. А ты уже взрослая. Ты будешь охранять дом.

Я опешила.

— Я? — переспросила я. — Но я не умею охранять!

— Умеешь, — сказала мама. — Ты — Монгольский банхар. У тебя в крови охранять дом. Ты уже большая, Яра. Посмотри на себя.

Она подвела меня к зеркалу, которое висело на стене. Я посмотрела на себя и ахнула.

Из зеркала на меня смотрела огромная чёрная собака. Уши стояли торчком, глаза были внимательными, лапы широкими и сильными. Я была огромной — намного больше Айта, почти как мой папа.

Я подошла к Айту и встала рядом. Айт проходил у меня под брюхом. Он был маленьким, а я — огромной. Я выросла.

— Я большая! — сказала я. — Огромная!

— Ты стала взрослой, — сказала мама. — Теперь твоя работа — охранять этот двор. Я знаю, ты справишься.

Я посмотрела на себя в зеркало, на свои большие лапы, на свою чёрную шерсть, на свои умные глаза. И почувствовала гордость.

— Я справлюсь, — сказала я.

Утром мама и папа оделись очень красиво. Мама была в платье, с красиво уложенными волосами, и пахла от неё духами и чем-то радостным. Я смотрела на неё и удивлялась — я никогда не видела маму такой нарядной.

— Ты красивая, — сказала я.

— Спасибо, — улыбнулась мама. — Мы на работу. Будь умницей.

Они уехали. Я осталась одна во дворе.

Айт сидел в бане, закрытый дверью. Он лаял через неё, но его голос был глухим и далёким.

Я вышла на середину двора. Снег искрился под солнцем, небо было ясным, морозным. Двор был огромным, белым, пустым.

И вдруг я поняла: я свободна!

Я могу делать что хочу. Бегать, прыгать, лаять, исследовать каждый уголок. Вокруг никого нет. Только я, снег и тишина.

Я подняла голову к небу и залаяла. Громко, заливисто, как настоящая охранная собака.

— ГАВ-ГАВ-ГАВ!

Мой лай разносился по округе, отражался от сугробов, летел к звёздам. Я бегала вдоль забора, проверяла калитку, обходила дом.

— Я — хозяйка этого двора! — кричала я. — Я — Яра! Я — Небесный Страж Янтра! И я никого не боюсь!

И ветер, и снег, и морозное небо слушали меня. И впервые в жизни я чувствовала себя не маленьким щенком, который боится чужих собак, и не грустной девочкой, которая скучает по маме. Я чувствовала себя вожаком.

Айт смотрел на меня через стекло бани и ворчал, что я слишком громкая и слишком наглая. Но в его глазах была гордость.

Я стала взрослой.

Конец главы 10.

Продолжение следует…..

Автор: Рашева Ольга, владелица Небесный Страж Янтра