Мир глазами Янтры. Главы 11-20

Глава 11. Мир за забором.

Дни тянулись однообразно. Мама уезжала на работу рано утром, возвращалась поздно вечером, и мы гуляли только во дворе. Двор был большим, но я уже знала в нём каждый сугроб, каждую трещинку на заборе, каждую снежинку, которая падала на мою морду.

Я скучала. Мне хотелось нового.

Но постепенно я замечала: дни становились длиннее. Солнце уже не уходило за горизонт так рано, как раньше. Оно задерживалось на небе подольше и грело чуть теплее, чем в январе. Снег уже не был таким колючим, он становился мягче, и на нём появлялась тонкая корочка, которая хрустела под лапами по-особенному.

Почти каждый день шёл снег. Он падал белыми хлопьями, укрывал землю, и сугробы росли с ужасающей быстротой. Иногда они вырастали такими огромными, что заметали машины, стоящие во дворе. Тогда родители доставали какую-то огромную шумящую машину, которая выплёвывала из себя целый фонтан снега. Снег летел в разные стороны, сверкал на солнце, и сугробы вдоль забора становились ещё выше.

Я радовалась этому. Я залезала на самый верх сугроба и оттуда видела мир за забором.

Там, за забором, текла река. Воды я не видела — только яркий, блестящий лёд, который искрился на солнце, как драгоценный камень. Река была широкой и длинной, и она убегала куда-то далеко-далеко, за горизонт.

Я видела соседских собак. Они бегали по реке, носились по льду, играли и лаяли. Я смотрела на них, и внутри меня поднималась волна злости и зависти. Почему они могут гулять там, а я нет?

— ГАВ-ГАВ-ГАВ! — лаяла я на всю округу. — Это моя река! Моя!

Собаки на реке иногда оглядывались на меня, но не обращали внимания. Они бегали по льду, и их голоса смешивались с ветром.

Однажды мама вышла на крыльцо и сказала:

— Яра, не ори так громко. На тебя жалуются соседи. Ты им мешаешь.

Я удивлённо посмотрела на неё.

— Я охраняю, — сказала я.

— Я знаю, — вздохнула мама. — Но я пытаюсь тебя защищать, а ты скоро со всеми меня разругаешь.

Я надулась, но замолчала. Я не хотела, чтобы мама ругалась с соседями. Но мне было обидно. Я же просто делала свою работу.

И вот однажды случилось то, чего я не ожидала.

Утром мама и папа никуда не поехали. Мама накормила нас с Айтом, а потом сказала:

— Ну что, мои хорошие, пойдём гулять.

Я насторожилась. Гулять? Мы гуляли каждый день. Но во дворе. Почему она сказала это так торжественно?

Айт, услышав слово «гулять», вскочил и заметался по бане. Он был так счастлив, что я даже удивилась.

— Ты чего? — спросила я.

— Мы идём на реку! — закричал он. — На реку, Яра! За забор!

Я замерла. На реку? За забор?

Мама держала в руках какие-то длинные верёвки. Я не знала, что это такое, но Айт радостно подставил шею, и мама надела на него ошейник. Потом она подошла ко мне с другой верёвкой.

— Нет, — сказала я и отступила. — Я не хочу.

— Почему? — удивилась мама.

— Мне не нравится этот ошейник, — сказала я. — Он неудобный.

Мама вздохнула. Айт посмотрел на меня и фыркнул.

— Если не хочешь идти на реку, — сказал он, — оставайся здесь. Мы пойдём одни.

Я посмотрела на него. Потом на маму. Потом на длинную верёвку. Мне очень хотелось увидеть реку вблизи. И соседских собак. И мир за забором.

— Ладно, — сказала я. — Я согласна.

Мама надела на меня ошейник. Он был неудобным, сжимал шею, но я решила потерпеть. Потом она прицепила нас на длинные верёвки, взяла их в руки и открыла калитку.

Я рванулась вперёд со всех ног. Мир закружился, снег взметнулся вверх, и я почти уронила маму в снег.

— Яра! — закричала она. — Стой! Тише!

Но я не могла остановиться. Я так долго ждала этого момента. Я так хотела увидеть, что там, за забором.

Верёвка натянулась, и я почувствовала, что не могу убежать дальше. Я остановилась, оглянулась на маму и тяжело дышала.

— Молодчина, — сказала мама, отряхиваясь от снега. — Но так нельзя. Ты меня чуть не уронила. Иди медленно.

Я попыталась идти медленнее. Это было трудно. Ноги сами рвались вперёд, но я сдерживалась.

Мы шли по деревне.

Дома стояли вдоль дороги, низкие, деревянные, почти такие же, как наша баня. Снег лежал на крышах, искрился на солнце. Вокруг было тихо. Только скрип снега под ногами и наше дыхание.

Люди останавливались, когда видели нас. Они смотрели на меня, улыбались, протягивали руки.

— Ой, какая красивая! — говорили они. — Можно погладить?

Я хотела подойти, но мама останавливала меня.

— Это Яра, — говорила она. — Она охранная собака. Её нельзя гладить чужим людям.

Я смотрела на людей, и мне было немного обидно. Я хотела, чтобы меня гладили. Но мама говорила, что нельзя. Она защищала меня. И я понимала, что она права.

Мы вышли за деревню.

Мир открылся передо мной. Бескрайние поля, покрытые снегом, уходили вдаль, сливаясь с небом. Небо было огромным, бесконечным, серо-голубым. Над головой кружились птицы, и ветер шевелил мою шерсть.

Я замерла. Я никогда не видела такого простора.

— Это поля, — сказала мама. — Здесь много места. Бегай.

Но я не могла бегать. Я стояла и смотрела, как мир открывается передо мной. Как снег искрится под ногами. Как небо уходит в бесконечность.

И вдруг я услышала звук. Он шёл издалека, но был чётким и чистым.

«Динь-динь-динь-дон, динь-динь-динь-дон…»

Я навострила уши. Что это? Я никогда не слышала такого звука. Он был серебряным, он плыл по воздуху, заполняя всё вокруг. Он был красивым и тревожным одновременно.

— Что это? — спросила я.

— Это колокол, — сказала мама. — Храм звонит.

Я посмотрела вдаль. Там, за полями, стояло что-то высокое, золотое, сверкающее на солнце. Маленькая, но заметная церковь, с куполами, похожими на луковицы, и крестом, уходящим в небо. Купола отражали свет, и казалось, что они сами светятся изнутри. Они были золотыми, как солнце, и на белом снегу они казались чудом.

Я смотрела на неё и чувствовала, как внутри меня поднимается что-то странное.

Храм был красивым. Он стоял один на краю мира, и колокольный звон разносился над полями, заполняя всё вокруг. Этот звон был чистым и звонким, и он отдавался в моей груди. Колокол звонил, звал, и я чувствовала, как во мне просыпается что-то древнее. Мне хотелось поднять голову и завыть.

Но я сдержалась.

— Это храм, — сказал Айт. — Он здесь давно. Когда звонят колокола, я хочу выть. Мне кажется, что этот звон зовёт меня куда-то. Но мама говорит, что это просто звук.

— Я понимаю, — сказала я. — Он какой-то… особенный.

Мы пошли дальше, и звук колокола постепенно затих.

Потом мы вышли на лёд.

Река была огромной. Она простиралась передо мной, белая, блестящая, бесконечная. Лёд был гладким, как стекло, и на нём переливались солнечные лучи — синие, жёлтые, серебряные. Каждая трещинка на льду сверкала, как маленькая молния, застывшая во времени. Солнце отражалось в каждой снежинке, и казалось, что я иду по звёздному небу.

Я ступила на лёд.

Он был твёрдым и холодным. Мои лапы скользили, но я быстро научилась ходить. Я бегала по льду, и он искрился подо мной. Солнце отражалось в каждой снежинке, и казалось, что я бегу по звёздному небу.

— Осторожно, — сказала мама. — Тут может быть скользко.

Но я не слушала. Я бегала кругами, прыгала, скользила и радовалась. Я чувствовала себя свободной. Я могла бежать куда угодно — вдоль реки, до самого горизонта.

Айт бегал рядом, но он был медленнее. Он часто останавливался, смотрел на меня и ворчал:

— Ты слишком быстро бегаешь. Я не могу за тобой угнаться.

— Я не могу медленнее! — кричала я. — Я так счастлива!

Я бегала, пока не устала. Потом я остановилась, села на лёд и посмотрела вдаль. Там, за горизонтом, виднелся лес. Чёрный, таинственный, он стоял на краю земли.

И надо мной звенела тишина. Только колокол всё ещё звучал где-то далеко-далеко.

— Это мир, — сказала я сама себе. — Большой и красивый.

Мама подошла ко мне, села рядом и погладила по голове.

— Нравится? — спросила она.

— Очень, — сказала я. — Почему ты раньше не водила меня сюда?

— Ты была маленькая, — сказала она. — А теперь ты взрослая. И ты должна знать, где твой дом.

Я посмотрела на поля, на реку, на храм. Потом я повернулась и посмотрела назад. Там, вдалеке, стоял наш дом. Маленький, деревянный, среди сугробов. Он был таким родным. И я поняла, что это мой дом. Навсегда.

— Я люблю этот мир, — сказала я.

— А он любит тебя, — сказала мама.

Мы сидели на льду, смотрели на закат, и впервые за долгое время я чувствовала, что я — дома.

А колокол всё звенел. «Динь-динь-динь-дон». И я знала, что этот звон останется со мной навсегда.

—

Конец одиннадцатой главы.

—

Глава 12. Дыра в заборе.

Всё изменилось, когда мы переехали в новый дом.

Дом был большим, светлым, пах краской, деревом и чем-то новым. Ремонт ещё продолжался, но родители и Айт уже спали внутри. Только я оставалась снаружи.

— Ты слишком большая, — сказала мама, когда я попыталась войти. — Ты не должна жить в доме, твое место во дворе. Ты будешь охранять дом.

Я не спорила. Я понимала, что она права. Я выросла такой огромной, что входная дверь казалась мне маленькой. Мои лапы были широкими, плечи мощными, и я чувствовала себя настоящим стражем.

— В самые холодные ночи я буду пускать тебя погреться, — обещала мама. — Но в основном ты будешь на улице.

И я осталась на крыльце.

Теперь дни тянулись по-новому. Мама уезжала на работу, Айт оставался в доме, и я лежала на крыльце, смотрела на небо и слушала, как мир просыпается.

Я начала замечать то, чего не видела раньше.

С каждым днём небо становилось всё светлее. Оно уже не было чёрным, как в январе. Оно становилось серым, потом голубым, потом почти прозрачным. Солнце поднималось выше, и его лучи уже не были такими слабыми.

— Весна идёт, — сказала мама однажды.

Я не знала, что такое весна, но я чувствовала её.

Однажды утром я проснулась от странного звука. Что-то капало. Я подняла голову и увидела, как с крыши падают капли. Они стучали по снегу, оставляя маленькие дырочки.

«Кап-кап-кап», — пели капли.

Я подошла к крыльцу и увидела, что снег тает. Вокруг дома появились лужи. Вода блестела на солнце, и я впервые увидела своё отражение. Я смотрела на себя и не узнавала. Из воды на меня смотрела огромная чёрная собака с умными глазами.

— Это я? — удивилась я.

Я наклонилась, чтобы рассмотреть себя получше, и лизнула воду. Она была холодной и свежей.

«Кап-кап-кап», — пела капель. И мне казалось, что мир поёт со мной.

Снег таял. Сугробы становились ниже, и это беспокоило меня. Потому что моя дыра в заборе была слишком высоко.

Я обнаружила её случайно. В старом заборе, временном, одна доска была плохо приколочена. Я толкнула её головой, и она поддалась. Я просунула голову в дыру, потом плечи, потом всё тело.

И я оказалась снаружи.

Сначала я испугалась. Я смотрела на дорогу, на дома, на людей, которые ходили мимо. Мир был огромным и страшным. Но потом я почувствовала, как внутри меня поднимается восторг.

Я СВОБОДНА!

Я побежала.

Ветер бил в мою морду, снег хрустел под лапами. Я бежала по деревне, обнюхивала каждый столб, каждый забор. Я смотрела на дома, на людей, на других собак. Я была осторожна — мама запретила подходить к людям, и я слушалась.

Люди смотрели на меня, но не боялись. Я была ещё не такой большой. Они улыбались, говорили что-то, но я не подходила. Я бежала дальше.

Я бегала по полям, смотрела на храм, слушала колокола. Я бегала по реке, которая уже начинала таять. Я чувствовала себя свободной, как птица.

Но каждый вечер я возвращалась домой. Я пролезала в дыру, отряхивалась, ложилась на крыльцо и ждала маму. Она не знала. Никто не знал.

Но однажды случилось то, чего я не ожидала.

Был очень тёплый день. Солнце припекало, как никогда. Снег таял быстро, и вокруг было множество луж. Я с трудом дождалась, когда мама уедет, и побежала к своей дыре.

Я попыталась пролезть, но сугробы растаяли, и дыра оказалась слишком высоко. Я подпрыгнула, ухватилась лапами за край и перевалилась через забор. Это было трудно, но я справилась.

Я побегала по деревне, как обычно. Потом решила вернуться домой.

Я подошла к дыре, просунула голову внутрь и попыталась перевалиться через забор. Но лапы мои поскользнулись на сыром льду. Я потеряла равновесие и повисла.

Доска впилась мне в горло.

Боль была острой и ужасной. Я пыталась вырваться, но каждое движение только сильнее вдавливало доску в шею. Я попыталась заскулить, но звук застрял в горле. Я попыталась залаять, но вместо лая вышел только хрип.

Задняя часть моего тела оказалась в холодной воде. Лужа была глубокой, и вода проникала под мою шерсть. Холод сковал мои лапы, мой живот, моё сердце.

Я поняла, что погибаю.

Так глупо. Так рано. Из-за собственной глупости.

Сначала я боролась. Я билась в тисках забора, пыталась освободиться. Но становилось только хуже. Доска сдавливала горло всё сильнее, и я почти теряла сознание.

Потом наступило отчаяние. Я перестала бороться. Я просто висела, чувствуя, как холод поднимается всё выше, как силы уходят из моего тела.

А потом наступило полное безразличие.

Я больше не чувствовала страха. Я не чувствовала боли. Я просто висела на заборе, мои задние лапы лежали в холодной луже, смотрела на темнеющее небо и думала о том, что скоро всё закончится.

Я вспомнила папу. Он говорил мне однажды:

— Когда собаки умирают, они уходят на радугу. В небеса. Там нет боли, нет холода, нет голода. Там только свет и покой. Там ждут нас наши предки, весь наш род.

Я думала о радуге. О том, как она выглядит. О тех, кто встретит меня там. Я перестала дрожать. Я закрыла глаза и начала ждать.

Не знаю, сколько часов я так лежала.

Солнце село. Стало темно. Холод сковал моё тело, и я перестала чувствовать свои лапы. Я уже не ждала. Я просто была. Где-то между жизнью и смертью.

И вдруг я услышала звук. Знакомый звук.

Машина подъехала к дому. Хлопнула дверца. А потом я услышала шаги. Быстрые, тревожные, знакомые. Мамины шаги.

— Яра! — услышала я её голос. — Яра!

Она звала меня. Она бегала по двору, искала меня, но я не могла ответить. Я не могла даже пошевелиться.

— Яра! Где ты?!

Она подбежала к забору. Я видела её ноги. Она стояла надо мной, и я слышала, как её дыхание сбивается.

— Яра!!!

Она закричала. Так громко, что эхо разнеслось по всей деревне.

— ПОМОГИТЕ! КТО-НИБУДЬ! ПОМОГИТЕ!

Но никого не было рядом. Только тишина и темнота.

Мама не ждала. Она схватилась за доски, пытаясь освободить меня. Но они держали крепко. Я слышала, как она плачет, как её пальцы скользят по мокрому дереву.

— Держись, Яра! Держись! Я сейчас!

Она убежала. Я слышала, как она бежит к дому, как что-то ищет, как грохочет железом. Потом она вернулась. У неё в руках была какая-то железная штука — лом, я узнала его.

Она вставила его между досок и навалилась всем телом.

«Тр-р-р-р-х!»

Доски треснули. Забор подался. Я почувствовала, как давление на горло ослабевает.

— Ещё раз! — крикнула она. — Держись!

«Тр-р-р-р-х!»

Забор сломался. Я упала в лужу, в холодную воду, но я была свободна. Я дышала. С каждым вдохом боль возвращалась, но это была боль жизни. Я жива. Я жива!

Мама схватила меня. Она подняла меня, хоть я была такой тяжёлой. Она несла меня к бане, и я слышала, как она плачет.

— Яра, Яра, Яра…

Она занесла меня в баню. Там было тепло. Она поставила меня на пол, а потом начала раздеваться. Она сняла с себя куртку, свитер, всё. Я смотрела на неё и не понимала. Она осталась почти голой.

Потом она открыла кран, набрала тёплую воду и начала мыть меня.

— Тихо, тихо, — говорила она. — Я здесь. Я с тобой. Всё будет хорошо.

Вода была тёплой. Она смывала холод, смывала боль, смывала страх. Я чувствовала, как жизнь возвращается в моё тело. Сначала тёплая вода согрела мои лапы, потом мой живот, потом моё сердце.

Я открыла глаза.

Мама сидела рядом. Она была мокрой, дрожащей, замёрзшей. Но она улыбалась. Плакала и улыбалась одновременно.

— Жива, — шептала она. — Жива. Слава богу.

Я хотела сказать ей что-то, но из моего горла вырвался только хрип. Горло болело, и я не могла говорить.

— Молчи, — сказала мама. — Отдыхай. Ты спасена.

Она укутала меня в одеяло, села рядом и гладила меня, пока я засыпала.

Я думала о папе Уране. О том, что он говорил про радугу. Я почти ушла туда. Я уже видела свет. Но мама не пустила меня.

Она вытащила меня из самой глубины.

Я заснула у неё на руках, чувствуя, как её тепло согревает меня. И впервые за долгое время мне не снились сосны. Мне снилась мама Санни.

Она стояла на радуге и звала меня. Но я знала, что я не пойду. Не сейчас.

Потому что у меня есть новый дом. И новая мама.

—

Конец двенадцатой главы.

—

 

Глава 13. Весна, ревность и возвращение друга.

После того дня мама не отпускала меня от себя. Она гладила меня, проверяла моё горло, каждое утро осматривала царапины на шее и кормила с рук. Я чувствовала себя маленькой, хотя была уже огромной.

Я всё сильнее любила маму. А она отвечала мне взаимностью. Мы понимали друг друга без слов. Когда я смотрела на неё, мне казалось, что я вижу свет. И этот свет был у меня внутри.

Но чем сильнее была видна мамина любовь ко мне, тем хуже становились отношения с Айтом.

Айт ревновал. Я видела это. Когда мама гладила меня, он сидел в углу и смотрел на нас злыми жёлтыми глазами. Когда я ложилась рядом с мамой, он подходил и начинал рычать.

— Ты заняла моё место, — говорил он. — Ты украла мою маму.

— Я ничего не крала, — отвечала я. — Мама сама любит меня.

— Лгунья! — рычал он. — Ты просто большая и наглая!

Мы часто дрались. Айт набрасывался на меня, пытался укусить, но я была намного сильнее. Я прижимала его к полу, не давая пошевелиться, пока он не затихал.

— Отпусти! — кричал он. — Отпусти, чудовище!

— Ты первый начал, — отвечала я, отпуская его.

Он вставал, отряхивался, смотрел на меня с ненавистью и уходил в свой угол. Он становился всё злее. Я понимала его, но не могла ничего поделать. Я не могла стать меньше. Я не могла перестать быть любимой. Я просто была собой.

Мама старалась уделять нам внимание одинаково. Она гладила меня, потом его. Играла со мной, потом с ним. Но Айт видел только несправедливость. Он видел только то, что меня любят больше.

— Ты просто не понимаешь, — сказала я ему однажды. — Мама любит нас обоих. Просто по-разному.

— Меня она любит меньше, — ответил он. — И это твоя вина.

Я промолчала. Спорить с Айтом было бесполезно.

Между тем на дворе становилось всё теплее.

Я чувствовала это каждой клеточкой тела. Солнце уже не просто светило — оно грело. Оно проникало под мою шерсть, согревало мои бока и моё сердце.

Снег таял. Он становился рыхлым, серым, оседал на глазах. С крыш лилась капель, и я лежала на крыльце, слушала, как вода стучит по доскам, и чувствовала, как внутри меня просыпается что-то новое.

Однажды утром я вышла во двор и увидела зелёное.

Маленькая травинка выглянула из-под снега. Она была тонкой, хрупкой, нежно-зелёной. Я наклонилась, понюхала её. Она пахла землёй и жизнью.

— Ты кто? — спросила я.

Но травинка молчала. Она просто росла.

А потом я увидела цветок. Он рос под старой сосной, которая стояла у нашего забора. Белый, нежный, с зелёными листочками. Он был маленьким, но таким красивым, что я замерла.

— Это подснежник, — сказала мама, увидев, как я рассматриваю его. — Он цветёт первым. Он говорит: «Весна пришла».

Я смотрела на подснежник и чувствовала, как внутри меня расцветает что-то похожее. Маленькое, хрупкое, но тёплое. Я впервые в своей жизни видела цветы.

— Он красивый, — сказала я.

— Как ты, — улыбнулась мама.

Я не знала, что это значит. Но мне стало тепло.

Весна на Севере была быстрой. Снег таял, и земля обнажалась. Ветер стал мягче, и я чувствовала, как в нём пахнет рекой, землёй и чем-то новым, чего я раньше не знала.

Вода в реке начала подниматься. Лёд трещал, ломался, и по реке плыли большие льдины, сталкиваясь и грохоча друг о друга. Это было страшно и красиво одновременно.

— Ледоход, — сказал папа. — Река просыпается.

Я сидела на берегу и смотрела, как льдины плывут. Они были белыми, прозрачными, как огромные осколки стекла. Они стучали друг о друга, издавая звук, похожий на далёкий гром.

А потом прилетели чайки.

Первыми прилетели чайки. Я услышала их ещё до того, как увидела. Небо наполнилось пронзительными, звонкими криками:

— Кь-я! Кь-я! Кь-я!

Я подняла голову и увидела их. Они кружились над рекой, и их белые крылья сверкали на солнце. Чайки садились на лёд, который ещё держался у берегов, и ходили по нему, важно переставляя лапы.

— Они прилетели домой, — сказала мама. — На остров.

Посреди реки, напротив нашего дома, был остров. Маленький, поросший кустами и деревьями. Весь снег на нём уже растаял, и чайки облюбовали его.

Они кричали, спорили, ссорились, мирились. Их голоса разносились по всей округе, заполняя воздух. Я сидела на берегу и слушала их гам. Это был настоящий птичий базар.

Я впервые слышала такие звуки. Сначала я испугалась. Мне казалось, что кто-то кричит от боли. Но мама рассмеялась.

— Не бойся, — сказала она. — Они просто разговаривают. Они рады, что вернулись домой.

Я прислушалась. И поняла: она права. В этих криках была радость. Они праздновали возвращение, и их радость передавалась мне.

А потом прилетели другие.

Огромные стаи гусей летели клиньями в небе. Я смотрела на них, задрав голову, и не могла отвести взгляд. Они летели так высоко, что казались маленькими точками. Но их крики доносились до меня.

— Га-га-га! — кричали гуси.

За ними летели лебеди. Белые, прекрасные, длинношеие. Они садились на реку, и их отражения плыли по воде. Я смотрела на них и не верила своим глазам.

— Таких больших птиц не бывает, — сказала я.

— Бывает, — сказала мама. — Это лебеди.

Они были такими гордыми, такими красивыми. Я смотрела на них и чувствовала, как сердце моё наполняется восторгом.

И в один прекрасный день приехал Саша.

Я услышала звук машины, когда сидела на крыльце. Подняла голову, принюхалась. И вдруг почувствовала знакомый запах. Лекарства. Тепло. И ещё один запах. Мелкий, пушистый, родной.

Я вскочила. Сердце моё забилось быстрее.

Машина подъехала к калитке, и Саша вышел первым. Он был всё таким же худым, но улыбался, и в его глазах была радость. А из машины выскочил он.

Спайк.

Я бросилась к нему. Я бежала так быстро, как никогда. Спайк бежал ко мне.

Мы встретились на середине двора и столкнулись, не успев затормозить. Мы кувыркались в ещё мокрой от талого снега траве, прыгали друг на друга, и я пыталась поймать его за хвост.

— Яра! — кричал он. — Я скучал! Ты выросла! Ты такая огромная!

— Я скучала! — кричала я. — Ты не представляешь, как я скучала!

Мы кружились, лаяли, смеялись. Я обнюхивала его. Он пах городом, новой жизнью, домом, где он жил. Но он пах и мной. Он помнил меня.

— Ты стал ещё веселее! — сказала я.

— А ты стала ещё больше! — засмеялся он. — Ты теперь как гора! Как я могу быть твоим другом, если ты меня раздавишь?

— Я никогда тебя не раздавлю! — закричала я и легонько толкнула его носом.

Он отлетел в сторону, но встал и снова бросился ко мне.

Мы бегали по двору, обнюхивали каждый уголок, играли в кольцо, которое я принесла из бани. И всё это время я чувствовала, как внутри меня поднимается счастье.

— Я так боялась, что ты не вернёшься, — сказала я, когда мы наконец остановились и сели рядом.

— Я обещал, что вернусь, — сказал Спайк. — И я вернулся. Навсегда. До следующего раза, — добавил он и улыбнулся.

— А когда следующий раз? — спросила я.

— Когда ты будешь ждать, — ответил он.

Мы сидели на крыльце, смотрели на закат и слушали чаек. Они кричали, спорили, но их крик был радостным.

— Я люблю этот мир, — сказала я.

— Я тоже, — сказал Спайк.

— Я люблю тебя, — сказала я.

— Я тоже, — сказал Спайк и ткнулся носом в мою лапу.

Мы сидели и смотрели, как солнце садится за реку. И я знала: этот момент останется со мной навсегда.

Айт смотрел на нас из окна дома. Его глаза были грустными. Но в них не было злости. Только одиночество.

Я хотела позвать его, но передумала. Он должен прийти сам.

И я знала: он придёт. Когда-нибудь.

—

Конец тринадцатой главы.

Глава 14. Последний снег.

Я проснулась от холода.

Это было странно. Вчера было тепло, солнце припекало, и я спала на крыльце, раскинув лапы, чувствуя, как весенний воздух ласкает мою шерсть. А сегодня… сегодня было холодно. Так холодно, как не было уже много дней.

Я открыла глаза и замерла.

Всё вокруг было белым. Белоснежным, свежим, как в январе. Снег лежал на крыше, на земле, на ещё только начавших распускаться ветках берёз. Он был пушистым, чистым, и он падал с неба огромными хлопьями.

— Что это? — прошептала я.

Мама вышла на крыльцо, посмотрела на снег и улыбнулась.

— Майский снегопад, — сказала она. — Бывает. Зима не хочет уходить.

Я села и посмотрела на мир. Трава, которая уже начала пробиваться, снова скрылась под снегом. Подснежник, который так радовал меня, исчез под белым покрывалом. Птицы, которые ещё вчера пели громко и радостно, теперь сидели на ветках, нахохлившись и прижавшись друг к другу. Чайки на острове замолчали. Они сбились в плотные стаи, дрожали от холода и даже не пытались летать.

— Им холодно, — сказала я, глядя на них.

— Им трудно, — сказала мама. — Но они переживут. Это последний снег.

Но я не думала о том, что будет потом. Я смотрела на снег, и внутри меня поднималась радость. Я не наигралась со Спайком в снегу! Мы так мало играли, когда он приехал. А теперь — целый день снега. Много снега. Целый двор.

— Спайк! — закричала я. — Спайк, проснись!

Он выскочил из дома и замер на пороге. Его глаза расширились.

— Снег! — закричал он. — Снег в мае! Я никогда такого не видел! Настоящий майский снег!

— Видишь! — засмеялась я. — Зима вернулась, чтобы мы могли наиграться!

Мы бросились в снег. Он был мокрым, тяжёлым, но таким родным! Я каталась по нему, поднимала снег лапами, ныряла в сугробы, которые выросли за ночь. Спайк прыгал, пытался поймать снежинки ртом и чихал, когда они попадали ему в нос.

— Я скучала по этому снегу! — кричала я.

— А я не скучал! — смеялся Спайк. — Но сейчас он мне нравится!

Мы бегали, пока не устали. Я лежала в сугробе, тяжело дыша, и смотрела, как снежинки кружатся в воздухе. Они были такими красивыми, такими нежными. Они падали на мою чёрную шерсть и таяли, оставляя мокрые пятна.

И вдруг я увидела Айта.

Он стоял на крыльце и смотрел на нас. Его глаза были грустными. Он стоял там, наверху, и не решался спуститься.

Я посмотрела на Спайка. Он тоже заметил Айта.

— Позови его, — сказал Спайк. — Он же наш.

Я подошла к крыльцу. Я смотрела на Айта снизу вверх.

— Айт, — сказала я. — Иди играть с нами.

Он посмотрел на меня с недоверием.

— Ты же не хочешь со мной играть, — сказал он. — Ты меня не любишь.

— Это не так, — сказала я. — Ты просто не давал мне шанса.

Он посмотрел на меня долгим взглядом. Потом на Спайка. Потом на снег, который кружился в воздухе. И вдруг он спрыгнул с крыльца.

— Ладно, — сказал он. — Но если вы будете смеяться надо мной, я уйду.

— Не будем, — сказали мы хором.

Айт подошёл к нам. Я принесла кольцо — то самое, оранжевое, которое мы нашли в бане. И мы начали играть.

Втроём было веселее.

Я держала кольцо с одной стороны, Айт — с другой, а Спайк пытался просунуть голову между нами и схватить кольцо посередине. Мы тянули, рычали, смеялись, и снег летел во все стороны.

— Я сильнее! — рычал Айт.

— Я сильнее! — рычала я.

— А я хитрее! — кричал Спайк и вырывал кольцо, проскальзывая между нами.

Мы гонялись за ним по двору, поднимая облака снега. Мы падали, катались, и я чувствовала, как внутри меня тает последняя обида на Айта.

Он стал мягче. Он больше не рычал на меня по-настоящему. Он просто играл. И я поняла, что он всё-таки стал моим другом.

— Айт, — сказала я, когда мы остановились, — прости меня, если я сделала тебе больно.

Он посмотрел на меня. Его глаза были уставшими, но в них не было злости.

— Ты просто большая, — сказал он. — И я не привык, что кто-то больше меня. Но ты не виновата. Ты просто… ты есть.

И это было самое тёплое, что он когда-либо говорил мне.

Снег растаял быстро. На следующий день от него не осталось и следа. Земля снова стала влажной, тёплой, и из неё пробивались зелёные ростки. Птицы снова запели, и даже чайки на острове ожили, начав свои бесконечные разговоры.

— Ну всё, — сказала мама. — Последний снег ушёл. Скоро лето.

Я не знала, что такое лето. Но я чувствовала, что это что-то важное.

— Летом мы поедем в лес, — сказала мама. — Далеко-далеко. На огромное озеро.

Я навострила уши.

— Лес? — спросила я. — А что такое лес?

— Лес — это место, где растёт много деревьев, — сказал Спайк. — Они такие высокие, что не видно неба. Они стоят стеной, и в них живут звери, птицы и другие животные.

— Там очень красиво, — добавил Айт. — Там пахнет хвоей, землёй и водой. Там нет заборов.

— Нет заборов? — удивилась я.

— Нет, — сказал Спайк. — Совсем. Ты можешь бежать куда хочешь, и никто тебя не остановит. Только лес.

Я попыталась представить это. Мир без заборов. Мир, где можно бежать до самого горизонта.

— А что там ещё есть? — спросила я.

— Озеро, — сказал Айт. — Огромное, как небо. Его не видно с края до края. В нём вода чистая, холодная, и она пахнет рыбой. Ты можешь зайти в неё по живот, и вода будет лизать твой живот.

— И ещё там есть костёр, — сказал Спайк. — Люди сидят вокруг него и поют песни. Мы спим под открытым небом, на траве.

— На траве? — переспросила я. — Без крыльца?

— Без крыльца, — сказал Айт. — Мы просто ложимся на землю, и над нами звёзды. Такие же, как здесь. Но их больше. Потому что нет света.

Я слушала их, и внутри меня поднималось что-то новое. Что-то похожее на предвкушение.

— Я хочу увидеть лес, — сказала я. — Когда мы поедем?

— Скоро, — сказала мама, которая стояла рядом. — Как только снег совсем уйдёт, как только прогреется земля. Мы все поедем вместе. Я, папа, Айт, Спайк и ты.

Я посмотрела на неё, потом на Айта, потом на Спайка. И я поняла, что я готова. Я готова увидеть мир без заборов.

— Я буду ждать, — сказала я.

— Мы будем ждать вместе, — сказал Спайк.

Мы сидели на крыльце и смотрели, как солнце садится за реку. Чайки кричали, спорили, и их голоса смешивались с шелестом воды.

А я смотрела вдаль, туда, где начинается лес. И я знала, что скоро я буду там. И это будет самое большое приключение в моей жизни.

—

Конец четырнадцатой главы.

 

Глава 15. Первое путешествие.

До недавнего времени я жутко завидовала Айту. У него был дом — настоящий, тёплый, с крышей и стенами. А я жила на улице. Я лежала на крыльце, смотрела на звёзды и думала: «Почему он, а не я? Почему я должна мёрзнуть, а он спит в тепле?»

Из-за этого мы постоянно враждовали. Я злилась на него, он злился на меня. Мы дрались, рычали, спорили. Мама переживала, но ничего не могла поделать.

И вдруг случилось чудо.

Мама сказала, что мне построят собственный домик. Настоящий, деревянный, с тёплой подстилкой внутри и крышей, которая защищает от дождя. Я не поверила сначала. Думала, она шутит. Но через несколько дней во дворе появился плотник, и он начал строить.

Я сидела рядом и смотрела, как растут стены моего дома. Сначала были только доски, потом появилась крыша, потом дверь. Когда домик достроили, мама положила внутрь мягкий матрас, накрыла его пледом и сказала:

— Входи, Яра. Это твой дом.

Я осторожно зашла внутрь. Пахло деревом, смолой и чем-то новым. Я легла на матрас, и он был таким мягким, таким тёплым. Я закрыла глаза и почувствовала себя счастливой.

— Это мой дом, — сказала я сама себе. — Настоящий, мой собственный.

Но мама пошла ещё дальше. Она сказала, что теперь я могу заходить в большой дом, когда захочу. Я больше не должна мёрзнуть на улице. Я могу спать на полу в прихожей, рядом с дверью, и охранять дом изнутри.

— Теперь ты везде дома, — сказала она.

И я поняла, что все мои обиды ушли. Я перестала завидовать Айту. Я перестала злиться на него. Он был просто маленьким пёсиком, который боится холода и любит сидеть на маминых руках. А я — большая, сильная, и мне нравится быть на улице.

Я поняла, что в доме слишком жарко. Я не могла сидеть в нём долго — мне становилось душно, и я сама просилась на улицу. Я выходила, ложилась на крыльцо, вдыхала свежий воздух и смотрела на звёзды.

А к Айту я стала относиться дружелюбно-снисходительно. Мол, что с него взять? Он маленький, слабый, ему нужна защита. Я больше не злилась на него. Я просто позволяла ему быть собой.

Когда мама сказала, что мы поедем в лес, я обрадовалась. Я так долго ждала этого момента. Спайк и Айт рассказывали мне о лесе, о свободе, о том, что там нет заборов, и я хотела увидеть это своими глазами.

Но дорога оказалась невероятно долгой.

Мы грузили вещи в машину целый день. Спальники, еду, посуду, какие-то коробки. Я сидела рядом и смотрела, как машина наполняется вещами. Потом мама открыла заднюю дверь и сказала:

— Залезай, Яра. Мы едем.

Я запрыгнула в машину и легла на пол. Рядом со мной сидели Айт и Спайк. Спайк был спокойным, а Айт дрожал и скулил.

— Не бойся, — сказала я ему. — Я с тобой.

— Я не боюсь, — сказал он. — Я просто… не люблю трястись.

А тряска была ужасной.

Мы ехали от Северодвинска до Североонежска по нормальной дороге. Это было ещё ничего. Но потом мы перегрузились в грузовик. Огромная машина с высокими колёсами, которая называлась «вездеход».

Мама сказала:

— Теперь будет трудно. Танки грязи не боятся!

Я не знала, что такое «танки», но я поняла, что теперь нас ждёт что-то серьёзное.

Вездеход был шумным и тряским. Он пробирался через огромные лужи, болота, реки и ручьи. Вода летела во все стороны, колёса вязли в грязи, но машина упрямо ползла вперёд.

Мы тряслись десять часов. Десять долгих часов, пока солнце не начало садиться. Айт просидел почти всё время на маминых руках, тихонько поскуливая. Спайк лежал рядом, прижавшись к моему боку. А я лежала на полу и чувствовала, как каждый ухаб отдаётся у меня в костях.

Но я не боялась. Я была рада, что мы едем.

Когда мы приехали к реке, нас ждала лодка. Мама сказала:

— Это последний бросок. Держитесь крепко.

Мы перегрузились в лодку. Я легла на дно, и Спайк лёг рядом. Мы поплыли по реке, и вода была спокойной. Но потом мы вышли на озеро, и началось.

Волны были огромными. Лодка поднималась и опускалась, и я чувствовала, как ветер бьёт в мою морду. Вода плескалась за бортом, и я слышала, как кричат чайки.

— Это Кож озеро, — сказала мама. — Мы почти на месте.

Я не видела красоты, потому что я уснула.

Я проспала пятнадцать часов подряд. Когда я проснулась, было утро. Солнце только вставало, и свет был золотым. Я вылезла из лодки и оглянулась вокруг.

Я не могла поверить своим глазам.

Везде были камни. Огромные чёрные валуны, отполированные временем, лежали на берегу. Они блестели на солнце, и казалось, что они покрыты лаком. Между валунами сверкали белые, розовые, золотые и серебряные камни. Они были такими красивыми, что я замерла.

— Это каменная лагуна, — сказала мама. — Моё любимое место. Красоту этих мест трудно передать словами — нужно видеть своими глазами.

Я смотрела на камни, на воду, на небо, и мне казалось, что я попала в другой мир. Здесь не было заборов, не было домов, не было людей. Только природа, камни, вода и ветер.

Я легла на тёплый камень и закрыла глаза. Птицы пели вокруг, и где-то далеко шумел водопад.

— Это моё место силы, — сказала мама, присаживаясь рядом. — Место, где я отдыхаю душой.

Я не знала, что такое «место силы». Но я чувствовала, что это место — особенное. Оно говорило со мной на каком-то древнем языке, который я понимала сердцем.

Мы ходили по берегу, рассматривали камни. Мама показывала мне каждый валун и называла его по-своему. У каждого было имя, и я запоминала их.

— А это — «Тёплый», — говорила она, кладя руку на чёрный валун. — Он нагревается на солнце и долго хранит тепло.

Я ложилась на каждый камень и чувствовала его энергию. Они были разными — холодными, тёплыми, гладкими, шершавыми. Но все они были красивыми.

Айт сидел на большом валуне и смотрел на воду. Он больше не дрожал. Он был спокоен.

— Нравится? — спросила я.

— Да, — ответил он. — Здесь хорошо.

Мы сидели на берегу и смотрели, как солнце садится за горизонт. Вода была спокойной, и в ней отражалось небо. Чайки кричали, и их голоса разносились над озером.

— Спасибо, что взяли меня, — сказала я маме.

— Ты моя дочь, — сказала она. — Ты всегда будешь со мной.

Я прижалась к ней и закрыла глаза. Я чувствовала ветер, запах воды, тепло камней под лапами. Я чувствовала себя свободной.

И я знала, что это только начало. Что нас ждёт ещё много дней в этом прекрасном месте.

И я была готова к ним.

—

Конец пятнадцатой главы.

Глава 16. Река, которая чуть не забрала меня.

Лес оказался совсем другим, чем я представляла.

Спайк и Айт рассказывали мне о нём, но их слова были только тенью того, что я увидела. Деревья здесь были такими высокими, что, когда я задирала голову, мне казалось, что их верхушки упираются в само небо. Они стояли плотной стеной, и между ними царил полумрак, прохладный и таинственный.

Земля под лапами была мягкой, покрытой мхом и прошлогодней хвоей. Она пружинила, когда я ступала на неё, и пахла так, как не пахло ничто на свете — влажной землёй, грибами, вековой древесиной и чем-то древним, что живёт в этом лесу сотни лет.

— Нравится? — спросил Спайк, бегая рядом.

— Я никогда не видела такого, — ответила я. — Здесь… здесь нет границ.

— Именно, — сказал он. — Здесь ты свободна.

Я бегала по лесу, и ветер бил мне в морду. Я обнюхивала каждый куст, каждый камень, каждое дерево. Везде были новые запахи — запахи зверей, которых я никогда не встречала, запахи цветов, которые я не знала, запахи воды, которая текла где-то рядом.

Мы вышли к реке.

Она была широкой, быстрой, и вода в ней была тёмной, почти чёрной. Она блестела на солнце, переливаясь, и я слышала, как она шепчет, бежит куда-то вдаль.

— Это Кожа, — сказал папа. — Она вытекает из Кожозера. Здесь много порогов, будьте осторожны.

Я не знала, что такое пороги. Я смотрела на воду и хотела войти в неё.

— Можно? — спросила я у мамы.

— Можно, — сказала она. — Но не заплывай далеко. Течение здесь сильное.

Я ступила в воду. Она была холодной — такой холодной, что у меня перехватило дыхание. Но я быстро привыкла. Я поплыла, и это было невероятно. Мои лапы двигались сами, вода держала меня, и я чувствовала, как моё тело скользит по ней, как рыба.

— Смотрите! — крикнула я. — Я умею плавать!

Мама смеялась, стоя на берегу. Спайк бегал вдоль воды и лаял на меня. Айт сидел на камне и смотрел с уважением.

Я плавала, ныряла, переворачивалась на спину и смотрела в небо. Солнце светило, птицы пели, и я чувствовала себя самой счастливой собакой на свете. Я была свободна.

И я поплыла дальше.

Вода стала быстрее. Я чувствовала, как она тянет меня, но я не обращала внимания. Я была сильной. Я была большой. Я справлюсь.

— Яра! — услышала я голос мамы. — Не заплывай так далеко!

Я обернулась. Берег был уже далеко. Мама стояла на камнях и махала мне рукой. Айт и Спайк бегали по берегу, и их голоса звучали тревожно.

— Я сейчас! — крикнула я и поплыла обратно.

Но вода не пускала меня.

Я гребла изо всех сил, но меня относило всё дальше. Течение было сильным, намного сильнее, чем я думала. Я пыталась плыть против него, но оно тянуло меня, закручивало, уносило в сторону огромного озера.

— Яра! — кричала мама. — Яра, плыви к берегу!

Я пыталась. Я гребла, барахталась, но вода была сильнее. Она подхватила меня и понесла, как щепку. Берег становился всё дальше, мама становилась всё меньше, и я слышала только её голос, который постепенно затихал.

— ЯРА-А-А!

А потом я перестала видеть её.

Я была одна в огромной, холодной, тёмной воде. Течение несло меня, кружило, бросало из стороны в сторону. Я пыталась плыть, но силы уходили. Мои лапы тяжелели, вода заливала глаза, и я не знала, где берег.

— Мама! — крикнула я. — Мама!

Но голос мой тонул в шуме воды.

Я вспомнила ту ночь, когда висела на заборе. Тогда я тоже думала, что умираю. Но тогда мама была рядом. Она пришла, сломала забор и спасла меня. А теперь она была далеко. Очень далеко.

Течение несло меня, и я чувствовала, как холод проникает в мои кости. Я больше не боролась. Я просто плыла по течению, и мне казалось, что я уже на радуге. Я видела свет. Я видела моих бабушек и дедушек и еще огромное количество моих предков — тех, кто воспитал моих настоящих родителей, из того двора, где я родилась. Они стояли на радуге и смотрели на меня.

— Я иду к вам, — прошептала я.

И вдруг я услышала голос.

— ЯРА! — кричала мама. — ЯРА, Я ЗДЕСЬ!

Я открыла глаза. Голос был слабым, но я слышала его. Он звал меня. Он не давал мне уйти.

— ЯРА, ПЛЫВИ СЮДА!

Я посмотрела вперёд. Я не видела маму, но я слышала её. И я поняла, что не хочу на радугу. Не сейчас. Я хочу жить. Я хочу бегать по лесу, плавать в реке, чувствовать, как мама гладит меня по голове.

Я собрала последние силы.

Я гребла. Медленно, тяжело, но я гребла. Я плыла на голос. Я плыла на маму. Вода толкала меня, тянула назад, но я не сдавалась. Я знала: если я остановлюсь, я уйду. Навсегда.

— Яра! — кричала мама. — Я здесь! Я рядом!

Я плыла. Минуту. Две. Десять. Я не знала, сколько времени прошло. Я просто плыла, пока не почувствовала под лапами дно.

Я встала. Вода доходила мне до груди. Я сделала шаг. Второй. Третий. Я вышла на берег и упала на камни. Я тяжело дышала, вода стекала с моей шерсти, и я не могла пошевелиться.

Мама подбежала ко мне. Она упала на колени рядом со мной, обняла меня, прижала к себе. Она плакала.

— Яра, Яра, Яра… — шептала она. — Жива. Ты жива.

Я смотрела на неё и чувствовала, как слёзы текут по моей морде.

— Я не хотела… — прошептала я. — Я не хотела уходить.

— Я знаю, — сказала мама. — Ты просто хотела быть свободной.

— Я больше не буду, — сказала я. — Я буду слушаться. Я больше не поплыву далеко.

Мама гладила меня, прижимала к себе, и я чувствовала, как её тепло согревает меня.

Подбежали Спайк и Айт. Спайк ткнулся носом в мою мокрую морду и лизнул меня.

— Ты нас напугала, — сказал он. — Не делай так больше.

— Не буду, — сказала я.

Айт молчал. Он стоял рядом и смотрел на меня. В его глазах не было злости. Только страх и облегчение.

— Ты чуть не утонула, — сказал он тихо. — Не смей больше.

Я кивнула.

Папа подошёл и погладил меня по голове.

— Ты молодец, — сказал он. — Ты выплыла. Ты сильная.

Я лежала на тёплых камнях, и солнце согревало мою мокрую шерсть. Я смотрела на небо и думала о том, как легко потерять жизнь. Один неверный шаг — и тебя нет. Я думала о том, как глупо считать себя самой умной и сильной. Как глупо не слушать тех, кто любит тебя.

Мама сидела рядом, гладила меня и тихо говорила:

— Ты поняла, Яра? Вода не прощает ошибок. Она сильнее нас. Мы должны уважать её.

— Я поняла, — сказала я. — Я больше никогда не поплыву против течения.

— Хорошо, — сказала мама. — Ты умная девочка. Ты учишься на своих ошибках. И это самое главное.

Я закрыла глаза. Я чувствовала, как солнце греет мою шерсть, как ветер играет с ней. Я слышала, как поют птицы, как шумит река. Я чувствовала, как бьётся моё сердце.

Я жива.

Я здесь. Я с мамой. И я знала, что этот урок я запомню навсегда.

—

Конец шестнадцатой главы.

 

Глава 17. Охотница и созерцательница.

Я стала взрослой.

Я поняла это не тогда, когда перестала расти. И не тогда, когда научилась лаять. Я поняла это, когда почувствовала, что мир вокруг меня полон добычи.

Сначала я просто замечала их — маленькие тени, которые мелькали по двору, по сараю, под крыльцом. Они пахли по-особенному — остро, быстро, пугливо. Они были везде, и я чувствовала, как внутри меня просыпается что-то древнее. Что-то, что говорило: «Смотри. Слушай. Жди».

Но я не знала, что с ними делать. Я просто смотрела.

А потом я увидела папу.

Это случилось вечером. Мама ушла в баню, а папа сидел на крыльце и курил. Он сидел тихо, как статуя, и я лежала рядом, тоже тихая. И вдруг из-под крыльца выскочила мышь. Маленькая, серая, она не заметила папу и побежала прямо к его ногам.

Папа не шевелился. Он ждал. А когда мышь остановилась, он резко поднял тапок и со всей силы ударил её.

Хлоп! Мышь замерла.

Папа аккуратно взял её за хвост, поднял и положил на ступеньку. Потом сел обратно и затянулся сигаретой. Я смотрела на него с уважением. Он сделал это быстро, ловко, без лишних движений.

Когда мама вышла из бани и увидела мышку на ступеньке, она засмеялась и сказала:

— Ну ты даёшь, охотник! Опять мышь?

Папа улыбнулся и развёл руками:

— Не могла она выползать, когда рядом человек. Сама виновата.

Мама наклонилась, посмотрела на мышку, погладила папу по голове и сказала:

— Спасибо, мой хороший. Хоть кот в доме есть.

Я смотрела на это и запоминала. Папа сделал маме подарок. Она была рада. Она хвалила его. Я поняла, что это — правильное дело. Приносить добычу и получать похвалу.

Я тоже хотела получить мамину похвалу.

Следующим утром я сидела у сарая и ждала. Я не шевелилась, не дышала, я просто ждала. И когда мышь выскочила из норы, я прыгнула.

Я не убила её тапком. Я убила её зубами. Быстро, точно, без лишнего шума. Я почувствовала, как она замерла у меня в зубах, и я понесла её к крыльцу.

Мама вышла утром, посмотрела на подарок и ахнула:

— Яра! Ты что, мышку поймала?

Я села перед ней, виляя хвостом. Мама наклонилась, погладила меня и сказала:

— Настоящая охотница! Помощница! Ты у меня самая лучшая!

Мне было так приятно, что я чуть не залаяла. Я сделала это. Я порадовала маму. Я стала полезной.

С тех пор подарки стали регулярными. Каждое утро я выходила на охоту и почти всегда находила добычу. Я приносила мышей, клала у крыльца и ждала. Мама выходила, хвалила меня, гладила и говорила:

— Яра, ты у меня просто кот в собачьей шкуре. Теперь мы кота не заведём — ты сама справляешься.

Я не знала, что такое «кот», но я понимала, что это похвала. И я была горда. Я была охотницей. Я приносила пользу своей стае. Это было важно.

А вечерами наступало самое лучшее время.

Каждый день, когда солнце начинало садиться, мама топила баню. Я сидела на крыльце и слушала, как трещит огонь, как вода льётся на горячие камни, как пар поднимается к небу. От бани пахло деревом, мокрыми вениками и чем-то уютным.

После бани мама выходила, садилась на берегу реки и просто смотрела на воду. Сначала я не понимала, зачем она это делает. Зачем сидеть и смотреть, когда можно бегать, играть, охотиться?

Но потом я попробовала.

Я села рядом с ней и посмотрела на реку. Ветер стих, и вода стала спокойной, как зеркало. В ней отражались лес, небо, облака. Иногда по воде пробегала рябь, и отражение растворялось, чтобы снова собраться через мгновение.

Я смотрела на это и чувствовала, как внутри меня наступает тишина. Мои мысли успокаивались, дыхание становилось ровным, и я просто была. Я была здесь. Я была собой. И это было достаточно.

— Что ты видишь? — спросила мама.

— Себя, — сказала я. — И мир.

— Это созерцание, — сказала мама. — Умение смотреть и видеть. Это самое важное, чему я могу тебя научить.

Мы сидели молча. Мимо летали мошки и комары, но я почти не замечала их. Я привыкла. Они были частью этого места, и я была частью этого места.

Иногда из нор вылезали мыши. Они чувствовали себя в безопасности, когда мы сидели неподвижно. Они выбегали, суетились, что-то искали. И я смотрела на них. Я могла бы поймать их, но не хотела. Это была наша общая тишина.

— Они привыкли к тебе, — сказала мама. — Они чувствуют, что ты не опасна.

— Я опасна, — сказала я. — Но не сейчас.

— Вот именно, — улыбнулась она. — Ты умеешь отличать время для охоты от времени для покоя. Это и есть мудрость.

Я смотрела на реку. Вода была прозрачной, и я видела на дне камни. Разноцветные, гладкие, они лежали там сотни лет. Они помнили всё.

— Я хочу быть как эти камни, — сказала я.

— Как это? — спросила мама.

— Твёрдой и спокойной. Смотреть на мир и не бояться его.

Мама обняла меня.

— Ты уже такая, — сказала она. — Ты просто не знаешь об этом.

 

Я прижалась к ней и закрыла глаза. Я слышала, как течёт река, как поют птицы, как где-то далеко лает другая собака. Я чувствовала, как ветер касается моей шерсти, как тепло маминых рук передаётся мне.

Я поняла, что это и есть счастье. Не бег, не охота, не свобода, а этот момент. Когда ты просто сидишь рядом с тем, кого любишь, и смотришь на мир.

— Мама, — сказала я, — я люблю тебя.

— Я тоже тебя люблю, — сказала она.

И мы сидели так, пока солнце не скрылось за горизонтом, а на небе не зажглись звёзды.

А наутро я снова найду мышь у крыльца. И принесу её маме. Потому что это мой способ сказать: «Ты моя стая. Я забочусь о тебе».

Монгольский банхар — это не просто собака. Это страж. Но страж не только тот, кто охраняет. Это тот, кто заботится. Приносит добычу. Делится добычей. Показывает, что он часть семьи.

Я стала частью семьи.

И это было самое главное.

—

Конец семнадцатой главы.

 

Глава 18. Гроза на Кож-озере.

Это утро началось как самый лучший день в моей жизни.

Папа с самого утра собирался плыть за водой на другой конец озера, на Тушиловский родник, и ещё хотел порыбачить. Мама сказала, что мы поедем с ним, но только до середины пути — до её любимой каменной бухты.

— Мы будем ждать тебя там, — сказала мама. — Целый день. Не торопись.

Я запрыгнула в лодку. Спайк и Айт уже сидели на своих местах. Ветер был тёплым и ласковым, солнце светило ярко, и озеро было спокойным, как зеркало.

Мы плыли долго. Озеро было огромным — мама говорила, что его длина семнадцать километров, а ширина — шесть. Берега были покрыты тайгой, и я чувствовала запах хвои и воды. Я сидела на носу лодки, смотрела вперёд и чувствовала себя свободной.

Наконец мы причалили к каменной бухте.

Я выпрыгнула на берег и замерла. Это место было невероятным. Огромные чёрные валуны, отполированные временем до блеска, лежали на берегу. Они были гладкими, как стекло, и тёплыми от солнца. Между ними сверкали белые, розовые, золотые и серебряные камни. Они переливались на солнце, и казалось, что кто-то рассыпал по берегу драгоценности.

— Моё любимое место, — сказала мама, садясь на самый большой валун. — Каждая плита здесь имеет своё имя и предназначение, понятное только мне.

Я легла рядом с ней и закрыла глаза. Солнце грело мою шерсть, ветер был тёплым и ласковым. Чайки кричали где-то вдалеке, и вода тихо плескалась у берега.

Папа помог маме выгрузить вещи, поцеловал её и сказал:

— Я вернусь к вечеру. Отдыхайте.

Он оттолкнул лодку и поплыл дальше. Я смотрела, как он удаляется, и чувствовала себя спокойно. Мы были в безопасности. Мы были на самом красивом месте на земле.

Мы провели там несколько часов. Айт забрался на самый высокий камень и улёгся, подставив живот солнцу. Спайк бегал по берегу, обнюхивая каждый камешек, и радостно вилял хвостом. Мама сидела на валуне, смотрела на озеро и улыбалась.

Я лежала рядом и чувствовала, как счастье наполняет меня. Я была с мамой. Я была в раю.

Мы были счастливы.

Но вдруг я почувствовала, что ветер изменился. Он стал резче, холоднее. Я подняла голову и посмотрела на небо.

Там, за горизонтом, поднималась огромная тёмная туча. Она росла на глазах, закрывая солнце. Небо становилось серым, потом фиолетовым, потом почти чёрным. Солнце исчезло, и мир погрузился в странный, тревожный полумрак.

— Гроза идёт, — сказала мама, вставая. — Надо готовиться.

Ветер налетел внезапно, с такой силой, что я едва удержалась на ногах. Он бил в мою морду, трепал шерсть, завывал, как раненый зверь. С неба упали первые капли — крупные, тяжёлые, холодные.

А потом грянул гром.

Я никогда не слышала такого звука. Он был оглушительным, он сотрясал землю, он проходил сквозь меня, заставляя дрожать каждую клеточку. Я прижала уши и заскулила.

— Не бойся! — крикнула мама, пытаясь перекричать ветер. — Это просто гром! Папа скоро вернётся!

Но я боялась. Я боялась этого грохота, который разрывал небо. Я боялась молний, которые полосовали темноту белыми, ослепительными вспышками.

А потом началось самое страшное.

Озеро, которое ещё минуту назад было спокойным и тихим, вдруг взбесилось. Волны выросли до невероятной высоты. Они бились о камни с такой силой, что брызги взлетали выше моей головы. Вода стала тёмной, почти чёрной, и в ней сверкали белые гребни.

— Папа! — закричала мама. — Он же там, на озере!

Я посмотрела вдаль. Сквозь пелену дождя я увидела маленькую лодку. Она прыгала на волнах, как щепка. Её подбрасывало, закручивало, и каждый раз мне казалось, что она перевернётся.

— Папа! — залаяла я. — Папа!

Но мой голос тонул в шуме ветра и грома.

Мы стояли на берегу, мокрые, дрожащие, и смотрели, как лодка приближается. Папа изо всех сил пытался удержать лодку носом на гребне волны и не подставить её бок под волну иначе она утонет. Я видела, как его руки вцепились в руль мертвой хваткой, как он борется с каждой волной.

— Держись! — кричала мама. — Держись!

Лодка подплыла ближе. Я видела папино лицо — оно было напряжённым, но спокойным. Он не боялся. Он просто делал то, что должен был.

Волна подхватила лодку и понесла прямо к берегу. Папа ловко управлял мотором, подруливал на волнах и наконец лодка врезалась в камни. Он выпрыгнул на берег и побежал к нам.

— Все целы? — крикнул он.

— Целы! — закричала мама и бросилась к нему.

Я смотрела на них и чувствовала, как внутри меня поднимается что-то новое. Это был не страх. Это было восхищение. Папа победил озеро. Он справился с ним.

— Надо уходить! — крикнул папа. — Быстро!

Мы побежали к лодке. Папа помог маме сесть, потом посадил Айта и Спайка. Я запрыгнула последней.

— Держись крепко! — крикнул папа и оттолкнул лодку от берега.

Мы вышли на волны.

Мне было страшно. Волны были огромными, они поднимали лодку вверх и бросали вниз. Вода переливалась через борт, заливая мои лапы. Гром гремел над головой, молнии сверкали вокруг, и мне казалось, что мы плывём прямо в ад.

Но вместе со страхом во мне было и любопытство. Я смотрела на волны, и они казались мне живыми. Они дышали, двигались, танцевали. Они были прекрасными и ужасными одновременно.

— Не бойся, Яра! — крикнул папа. — Мы справимся!

Я посмотрела на него. Он сидел у мотора, уверенный и спокойный. Он управлял лодкой, и она слушалась его.

Я поняла, что папа — настоящий вожак. Он не боится бури. Он ведёт свою стаю через неё.

Я перестала дрожать. Я встала на ноги, широко расставила лапы и посмотрела вперёд. Я была стражем. Я должна была защищать свою стаю.

— Я с тобой, папа! — залаяла я. — Я не боюсь!

Папа обернулся и улыбнулся.

— Молодец, Яра! — крикнул он. — Держись!

Мы плыли сквозь бурю. Волны били о борт, дождь хлестал по морде, но я не отступала. Я стояла рядом с папой и смотрела вперёд.

И вдруг я увидела берег. Наш берег. Наш дом.

— Мы почти на месте! — закричал папа. — Держитесь!

Лодка врезалась в песок. Мы выпрыгнули на берег и побежали к дому. Дождь хлестал по спинам, ветер выл, но мы бежали.

Мы вбежали в дом, и мама захлопнула дверь. Мы стояли мокрые, дрожащие, но живые.

— Мы справились, — сказала мама. — Мы все справились.

Я смотрела на неё, на папу, на Спайка и Айта. Мы были вместе. Мы были стаей. Мы пережили бурю.

— Я не боялась, — сказала я. — Ну, почти.

Папа засмеялся и погладил меня по голове.

— Ты — настоящий банхар, Яра. Ты не боишься грозы. Ты защищаешь свою стаю.

Я гордо подняла голову. Я была стражем. Я была дочерью своего отца.

За окном всё ещё бушевала гроза. Гром гремел, молнии сверкали, но мне уже не было страшно. Я смотрела на стихию и чувствовала, как внутри меня растёт что-то новое.

Я поняла, что мир — он разный. Он может быть тихим и спокойным, как каменная бухта в ясный день. А может быть бушующим и страшным, как это озеро в грозу. И я должна быть готова к любому его проявлению.

Я закрыла глаза и прижалась к маме. Я чувствовала, как её рука гладит мою мокрую голову.

— Ты молодец, Яра, — сказала она. — Ты — моя храбрая девочка.

Я улыбнулась. Я знала, что это правда.

—

Конец восемнадцатой главы.

 

Глава 19. Ночной вой.

В тот день мама проснулась рано и сказала:

— Сегодня мы идём в лес за грибами. Я хочу показать вам Кожозерский монастырь. Вернее, то, что от него осталось.

Я не знала, что такое монастырь, но я чувствовала, что это что-то важное. Мама говорила о нём с уважением, и в её голосе звучала какая-то особая тишина.

Мы пошли по дороге, которая вилась вдоль реки Кожи. Мама называла её «монастырской дорогой». Она была узкой, извилистой, и лес стоял вокруг нас плотной стеной. Сосны и берёзы тянулись к небу, и их ветви сплетались над головой, создавая зелёный тоннель.

Дорога была трудной. Нам то и дело попадались лесные ручьи. Я перепрыгивала их легко, одним движением. Вода была холодной, прозрачной, и я чувствовала, как она облизывает мои лапы на мгновение, когда я перелетала через неё.

Но для Айта и Спайка ручьи были непроходимыми. Они останавливались на берегу, смотрели на воду и жалобно пищали.

— Яра, подожди их, — говорила мама.

Я останавливалась и смотрела, как мама берёт Айта на руки, заходит в воду по колено и переносит его на другой берег. Потом она возвращалась за Спайком. Ей было тяжело. Ноги вязли в топком дне, вода заливала сапоги, но она не жаловалась.

— Ты устала, мама, — сказала я.

— Ничего, — отвечала она, вытирая пот со лба. — Главное — чтобы вы были в безопасности.

Я смотрела на неё с восхищением. Она была сильной. Настоящим вожаком.

Мы шли дальше. Лес становился гуще, темнее. Ветви деревьев наклонялись к земле, и я чувствовала, как они касаются моей спины. Вокруг пахло мхом, прелыми листьями и чем-то таинственным.

И вдруг мы упёрлись в болото.

Оно было огромным, тёмным, с чёрной водой и кочками, которые торчали из неё. Мама остановилась.

— Дальше нельзя, — сказала она. — Слишком опасно.

Я попыталась пройти. Мои лапы уходили в топкую жижу, и я с трудом вытаскивала их. Грязь чавкала, вода плескалась, и я чувствовала, как болото тянет меня вниз.

— Яра, назад! — крикнула мама.

Я выскочила на берег, отряхиваясь. Айт и Спайк смотрели на меня с уважением. Они даже не пытались сунуться в болото.

Мы повернули назад.

На обратном пути я заметила странный запах. Он был резким, диким, незнакомым. Я остановилась и принюхалась.

— Мама, — сказала я. — Здесь кто-то прошёл.

Мама подошла ко мне. Она посмотрела на землю и замерла. На мокрой земле был отчётливо отпечатан след. Большой, глубокий, с острыми когтями. Я не знала, кто оставил его, но мама знала.

— Волки, — сказала она тихо. — Это волчий след. И их было много. Стая.

Я посмотрела на неё. Её лицо побледнело, глаза расширились. Она испугалась. Я чувствовала её страх.

— Мы уходим, — сказала она. — Сейчас же. Немедленно.

Мы пошли обратно быстро, почти бегом. Я бежала впереди, охраняя дорогу. Айт и Спайк бежали за мной, прижав уши. Мама шла следом, оглядываясь на лес.

Мы добрались до дома без приключений. Мама закрыла дверь и долго стояла у окна, глядя на лес.

— Волки, — повторила она шёпотом. — Я не думала, что они подходят так близко.

Я не знала, что такое волки. Но я чувствовала, что мама боится их. И я тоже начала бояться.

А потом в нашей жизни появился Сергий.

Он пришёл пешком, из самого Кожозерского монастыря. Это был невысокий человек в простой одежде, с добрыми глазами и опухшим лицом. На его руках были синяки и царапины.

— Это москиты, — сказал он, улыбнувшись. — Здесь их очень много. И гнус. И слепни. Они кусаются так, что не заметишь.

Мама накормила его ухой. Они сидели на крыльце, пили чай и разговаривали. Я лежала у ног мамы и внимательно слушала.

Я уже многое понимала из человеческой речи. Мама часто разговаривала со мной, и я запоминала её слова. Но разговор Сергия и мамы был другим. Они говорили о странных вещах.

— Нежить в лесу, — сказал Сергий. — Каждая летающая и ползающая тварь божья пытается если не сожрать, то хотя бы понадкусывать и попить кровушки.

— Классификация у нас с тобой уже сложилась, — засмеялась мама. — По видам причиняемого вреда здоровью.

Я не поняла, что такое «нежить». Я думала, это те, кого уже нет на свете. Но мама говорила о ком-то, кто кусается. Может быть, это мошки? Или комары? Они ведь тоже кусаются.

— Вы не знаете, что такое настоящий гнус, — сказал Сергий. — Вот у нас в монастыре… Мы спим под пологами, но они всё равно забираются. Мы мажемся специальной мазью, но они не боятся. Они просто хотят нашей крови.

— Как вы там живёте? — спросила мама.

— Благодать, — ответил Сергий. — Настоящая благодать. Птиц на территории просто кишит, цветы повсюду, запахи — не передать словами. И храм наш, пусть и старый, но дышит.

— Я никогда не была в вашем храме, — сказала мама.

— Приезжайте, — сказал Сергий. — Я покажу вам печь, в которой мы печём хлеб. И ключи от храма дам. В тишине, одна, сможете помолиться.

Мама улыбнулась. Я видела, что ей хочется поехать.

Уговорить папу оказалось легко. Мама сказала, что хочет посмотреть печь, и папа согласился.

Мы поплыли к монастырю на лодке. Я сидела на носу и смотрела вперёд. Лес расступался перед нами, открывая древние стены.

Монастырь был красивым. Старые стены из серого камня стояли на берегу озера, и ветер гулял по пустым дворам. Везде росли цветы — жёлтые, синие, белые, розовые. Они пахли так, что у меня кружилась голова. Птицы вили гнёзда везде — на крышах, на стенах, в кустах. Их было так много, что воздух звенел от их голосов.

— Благодать, — сказала мама. — Настоящая благодать.

Я бегала по территории, обнюхивая каждый камень, каждую травинку. Всё здесь было пронизано чем-то древним и светлым. Я чувствовала это.

Мама зашла в храм одна. Я не пошла за ней — я чувствовала, что ей нужно побыть одной. Она открыла тяжёлую дверь и скрылась за ней. Я сидела на пороге и ждала, слушая, как поют птицы и как ветер касается стен.

Когда мама вышла, у неё блестели глаза.

— Всё хорошо? — спросила я.

— Да, — сказала она. — Всё хорошо. Я просто побыла в тишине.

Мы вернулись домой. Я была счастлива. Я видела необыкновенное место. Я слышала пение птиц, чувствовала запах цветов. Это был хороший день.

Ночью я проснулась от звука.

Он доносился откуда-то издалека, с той стороны, где лес переходил в болото. Он был протяжным, высоким, зовущим. Я никогда не слышала такого воя. Он был чужим и диким.

— А-у-у-у-у! — выл кто-то за рекой.

Моя шерсть встала дыбом. Я вскочила, прижала уши и прислушалась. Вой повторился, ближе.

— А-у-у-у-у!

Я заскулила. Мне было страшно. Я не знала, кто это. Но внутри меня что-то говорило: это не твой человек. Это не твоя собака. Это кто-то другой. Кто-то, кто живёт в лесу и не знает правил.

Мама выбежала на крыльцо. Она была босиком, в одной рубашке, и её лицо было бледным.

— Яра! — позвала она. — Яра, иди сюда! Быстро!

Я бросилась к ней. Она схватила меня за ошейник и втащила на веранду. Дверь захлопнулась. Мама задвинула засов и прижалась спиной к стене.

— Волки, — прошептала она. — Они совсем рядом.

Я села рядом с ней. Её руки дрожали, но она гладила меня, успокаивая.

— Мы в безопасности, — говорила она. — Мы в доме. Они не войдут.

Я прижалась к ней и закрыла глаза. Вой повторялся снова и снова, и я чувствовала, как он проникает в мои сны.

С того дня я всегда спала на веранде дома, за плотно закрытыми дверями. Больше я не ночевала на улице. И даже когда я просилась на волю, мама не пускала меня.

— Ты должна быть в безопасности, — говорила она.

И я знала, что она права.

За окном иногда доносился вой. Он был далёким, тихим, но я слышала его. И я знала: там, в лесу, кто-то есть. Кто-то дикий и свободный.

Но я больше не хотела быть свободной. Я хотела быть в безопасности. Рядом с мамой.

Я поняла, что дом — это не место. Это люди, которые заботятся о тебе. И мама заботилась обо мне.

Я легла на свою подстилку, положила голову на лапы и закрыла глаза. Вой стих. Осталась только тишина.

И я знала: я дома.

—

Конец девятнадцатой  главы.

 

Глава 20. История Джека.

С каждым днём в лесу мне становилось всё тревожнее.

Сначала я не понимала, почему. Вокруг было так же красиво: сосны шумели над головой, вода в реке искрилась на солнце, птицы пели, а воздух был наполнен запахами цветов и хвои. Но внутри меня поселилось странное беспокойство.

Я перестала бегать далеко от мамы. Я постоянно прислушивалась к каждому шороху, к каждому треску ветки. Что-то изменилось в этом лесу. Я чувствовала, что здесь есть кто-то ещё. Кто-то, кого я не вижу, но кто следит за мной.

Однажды мы пошли купаться к реке.

Вода была холодной и чистой, и я с радостью забежала в неё по грудь. Но когда я вышла на берег и отряхнулась, я заметила странное движение в траве.

— Что это? — спросила я у Айта.

Он посмотрел туда, куда я указывала, и его шерсть встала дыбом.

— Это гадюка, — сказал он тихо. — Не подходи к ней. Она ядовитая.

Я замерла. Я не знала, что такое яд, но я чувствовала, что это что-то опасное.

— Откуда ты знаешь? — спросила я.

Айт помолчал. Потом он сел и начал рассказывать. Его голос был тихим, грустным, и я чувствовала, что эта история ему тяжело даётся.

— Это было до меня, — начал он. — У мамы и папы был пёс. Его звали Джек. Он был точной копией меня. Такой же маленький, белый, пушистый. Вестик.

Я посмотрела на Айта. Я пыталась представить его копию. Такого же белого, как снег, с чёрным носиком и живыми глазами.

— Мама и папа очень любили Джека, — продолжал Айт. — Они брали его везде с собой. И однажды, в мае, они пошли в лес. Мама и Джек.

— Что случилось? — спросила я, чувствуя, как внутри меня холодеет.

— Они гуляли по тропинке, — сказал Айт. — Мама не заметила гадюку. Она лежала прямо на тропе, черная, почти невидимая. А когда мама подошла ближе и занесла над ней ногу, гадюка подняла голову и зашипела.

Я представила эту картину. Маленький белый пёс и огромная змея.

— Джек бросился на неё, — сказал Айт. — Он не думал о себе. Он думал только о том, чтобы защитить маму. Они дрались. Джек не успокоился, пока не разорвал гадюку зубами. Но она успела укусить его. Несколько раз.

— И он умер? — прошептала я.

— Да, — сказал Айт. — Мама отвезла его к ветеринару. Они боролись за его жизнь, но он прожил всего несколько часов после укуса, яд был слишком сильным. Джек умер у мамы на руках.

Я посмотрела на маму. Она сидела на берегу, смотрела на воду и улыбалась. Она казалась спокойной, но я знала: она всегда настороже. Она всегда слушает лес.

— Мама очень сильно горевала, — сказал Айт. — Она не могла прийти в себя целый год. А потом она решила, что нужно завести ещё одну собаку. Так появился я.

— А потом Спайк, — добавил он, кивая на друга. — А потом ты.

Я смотрела на Айта. Теперь я понимала, почему мама так трепетно относится к нему. Почему она всегда носит его на руках, когда мы переходим через ручьи. Почему она боится, когда он убегает в лес.

— Она боится потерять тебя, — сказала я.

— Да, — сказал Айт. — Так же, как потеряла Джека. Поэтому я стараюсь быть осторожным. Потому что я не хочу, чтобы мама снова плакала.

С того дня я стала замечать гадюк повсюду.

Они лежали на камнях, греясь на солнце. Они выползали на тропинки. Они прятались в траве. Я видела их глаза — холодные, внимательные, жестокие. Я слышала их шипение, когда проходила мимо.

— Не бойся, — говорила мама. — Если не трогать их, они не нападут. Но будь осторожна. Смотри под ноги.

Я смотрела под ноги. Я не хотела умереть. Я не хотела, чтобы мама плакала. Я хотела жить.

Но в лесу становилось всё тревожнее.

Однажды мы пошли гулять на дальний пляж. Сначала было весело. Я бегала по песку, ныряла в воду, играла со Спайком и Айтом. Но потом я заметила, как мама остановилась и замерла.

Она смотрела на землю. На мокром песке был отчётливо виден след. Большой, с острыми когтями.

— Волки, — сказала она тихо. — Они были здесь сегодня ночью.

Я прижала уши. Волки. Те самые, кто выл за рекой по ночам. Те, кого мама боялась.

— Мы уходим, — сказала мама. — Сейчас же.

Мы собрались быстро и поплыли обратно к дому. Я сидела на носу лодки и смотрела, как берег становится всё дальше. Лес казался мне чужим, опасным. Я хотела вернуться домой.

— Мама, — сказала я. — А когда мы уедем отсюда?

— Скоро, — ответила она. — Ещё пара дней, и мы поедем домой. В деревню.

— Я хочу домой, — сказала я.

— Я тоже, — сказала мама. — Там безопасно.

Она погладила меня по голове, и я почувствовала, как её рука дрожит. Она тоже боялась. Она боялась за нас.

Мы приплыли к дому, когда солнце уже садилось. Мама закрыла дверь на засов и сказала:

— Сегодня ночью все спят в доме. Никто не выходит на улицу.

Я легла на свою подстилку на веранде. Рядом со мной спали Айт и Спайк. Мама и папа были в соседней комнате. Я слышала их голоса.

— Я хочу домой, — говорила мама. — Я хочу, чтобы мы были в безопасности.

— Завтра собираемся и уезжаем, — отвечал папа.

Я закрыла глаза. Я чувствовала, как лес дышит вокруг дома. Как ветер шумит в кронах сосен. Как где-то далеко воет кто-то дикий и свободный.

Но я больше не хотела быть свободной. Я хотела быть дома.

Я прижалась к маминой подстилке, которую она положила рядом, и заснула.

Мне снился наш двор. Снег, сугробы, наша баня, наш дом. Айт, Спайк и мама, которая выходит на крыльцо и зовёт меня завтракать.

Я хотела проснуться и оказаться там. В безопасности.

Но я знала: чтобы оказаться там, нужно пережить ещё одну ночь в лесу.

Я открыла глаза и посмотрела в окно. Лес стоял тёмный, молчаливый, настороженный.

— Мы уедем, — прошептала я. — Скоро уедем.

И я верила в это.

—

Конец двадцатой главы.

 

Продолжение следует…..